Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Что ж, — произносит Вивьен после долгой, страшной паузы. Голос ее становится тихим, потусторонним, лишенным остатков надежды. — Да простит меня Господь за то, что я не уберегла тебя.

Она делает медленный выдох.

— Помни только одно, Алессандра. Что бы ты ни выбрала дальше... как бы низко ты ни упала и какую бы цену тебе ни пришлось заплатить за эту ночь... я люблю тебя. Дверь на виа Маджо всегда будет открыта. Всегда.

Раздается короткий щелчок. Гудки. Ровные, механические, равнодушные, отсчитывающие пустоту между континентами.

Она повесила трубку первой.

* * *

Я медленно опускаю руку с телефоном. Пальцы разжимаются, аппарат падает на ворсистый ковер с глухим, нелепым стуком.

В комнате воцаряется абсолютная тишина. Дождь за панорамным окном на мгновение затихает, словно исчерпав дневной запас воды, и над заливом Эллиотт повисает тяжелая, предгрозовая пауза. Облака опустились так низко, что верхушки стеклянных башен делового центра растворились в грязно-белом мареве. Вода в заливе больше не серая — она черная, маслянистая, неподвижная, как зеркало в доме покойника.

Я поднимаюсь с колен. Ноги плохо слушаются, в коленях противная слабость, будто я только что перенесла тяжелую лихорадку.

Я подхожу к рабочему столу.

Вот она — эта черная кожаная папка. Четыре года моей жизни. Четыре года бессонных ночей, унизительных светских бесед с ничтожествами, бесконечных перелетов, фальшивых улыбок, выверенных жестов. Сотни страниц финансового компромата.

Я смотрю на верхний лист — отчет аудиторов по фонду «Пьюджет-Херитедж», подтверждающий личные подписи Элеоноры под незаконными проводками двадцатичетырехлетней давности. Раньше этот документ казался мне мечом архангела. Оружием святого возмездия. Я представляла, как брошу его в лицо этой надменной женщине с идеальной осанкой, как увижу, как дрогнут ее идеальные губы, как сломается ее холодная уверенность.

Сейчас я смотрю на этот лист и чувствую только омерзение.

Это не меч. Это просто старая бухгалтерская грязь. Чужой страх, чужая жадность, чужая мелкая жестокость, застывшая в сухих банковских проводках. И я потратила треть своей молодости, чтобы стать экспертом по этой грязи. Я добровольно дышала этим смрадом четырнадцать лет, пока настоящая жизнь проходила мимо — на улицах Флоренции, в ароматах свежей кожи в мастерской, в смехе случайных прохожих на мосту Санта-Тринита.

Я перевожу взгляд на Джейсона.

Он виновен. Да, он безусловно виновен. Но не в том демоническом, расчетливом зле, которое я приписывала ему в своих детских фантазиях. Его вина куда горше и проще: он струсил. Он испугался нищеты. Испугался потерять свои чертежи, свои лодки, свои строки кода, свою единственную мечту. Он позволил чудовищу защитить себя, не понимая, что тем самым навсегда продал чудовищу свою душу.

И он платит за это. Платит двадцать четыре года подряд — стеклянным домом, в котором нет воздуха; браком с женщиной, которая презирает его и ведет учет его слабостей; компанией, которая высасывает из него последние соки; одинокими вечерами у Сальваторе с тарелкой пасты и книгой, в которую он даже не смотрит.

Его вина не освобождает его от ответственности. Но она делает невозможной ненависть.

Нельзя ненавидеть человека за то, что он оказался слабее, чем требовала от него жизнь. Можно презирать. Можно отвернуться. Но ненавидеть — нельзя, если ты хоть раз держала его голову на своей груди и чувствовала, как сбивается его дыхание от твоего прикосновения.

Я протягиваю руку и беру со стола фотографию.

Глянцевая бумага чуть пожелтела по краям. Молодой парень с ветром в волосах улыбается мне из прошлого, в котором меня еще не было — вернее, в котором я была просто безымянной семилетней девочкой в кружевном платье.

— Ты ошибся, — говорю я вслух в пустоту номера, и мой голос звучит странно, незнакомо в холодных стенах. — Ты совершил ошибку, Джейсон. И ты остался жить с этим пеплом внутри.

Я подношу снимок ближе.

Я не Алессия Ди Джованни. Алессия была умной, холодной, неуязвимой хищницей, способной рассчитать падение корпорации до десятой доли процента. Но женщина, которая сейчас прижимает этот снимок к ребрам, не имеет к Алессии никакого отношения.

Я люблю его.

Слово больше не взрывается паникой. Оно ложится на сердце тяжелым, раскаленным свинцом. Я люблю этого усталого, сломленного мужчину с его сбитыми ногтями, с его детской памятью об отцовской мастерской, с его отчаянной, обреченной попыткой удержать тонущий корабль своей жизни. Я люблю его не вопреки его слабости, а вместе с ней — потому что моя собственная слабость только что разбила вдребезги всю мою выверенную судьбу.

И вдруг меня пронзает мысль — острая, ясная, не оставляющая места сомнениям.

Она узнает. Элеонора уже идет по следу. Ее человек в Милане проверяет нотариальные архивы Риккардо Форте. Рано или поздно — завтра, через неделю, в день голосования совета директоров — она сложит эти два имени: Алессия и Алессандра. Она придет к нему. Она бросит ему под ноги правду, как двадцать четыре года назад бросила папку с долгами моему отцу. Она скажет ему: «Женщина, которую ты пустил в свою постель, приехала сюда, чтобы уничтожить тебя. Она дочь Марко Росси. Она лгала тебе в каждом вздохе, в каждом слове, в каждом взгляде».

И он поверит ей. Потому что это будет чистая правда.

Нет.

Только не это.

Только не из ее рта. Только не с тем торжествующим, ледяным выражением лица, с которым она забирает чужие жизни. Если мосту суждено рухнуть, я должна взорвать его сама. Я обязана сказать ему правду первой. Даже если после этого он посмотрит на меня с тем же ужасом и отвращением, с каким смотрел когда-то на собственную жену. Даже если он вышвырнет меня вон из своего кабинета, из своего города, из своей памяти.

Он должен узнать это от меня.

Я подхожу к панорамному окну.

Над заливом поднимается настоящая буря. Тучи стали иссиня-черными, они наползают на город со стороны океана, стирая границу между небом и водой. Первые тяжелые капли с глухим стуком ударяют в толстое стекло двадцать первого этажа, оставляя длинные, рваные потеки.

У моей прежней жизни больше не осталось ни единого угла, за который можно спрятаться. Легенда мертва. План мертв. Завтрашнего дня не существует — есть только этот сгущающийся мрак за окном и тяжелое, бешеное биение сердца под ребрами.

Я прижимаю ладонь к холодному стеклу и смотрю вниз — туда, где среди черных нитей улиц затерялось стеклянное здание компании Харди.

Я не знаю, что принесет мне эта ночь. Но я знаю, что пойду до конца.

Глава 12

Хрусталь звенит на высокой, чистой ноте — звук тонкий, как лезвие бритвы, рассекающее застоявшийся воздух.

Здесь, в закрытом клубе на вершине Первого холма, воздух именно такой: отфильтрованный через три ступени вентиляции, вымороженный до легкого покалывания в бронхах, настоянный на запахе цветущего мирта в кадках, холодного шампанского и очень старых, не подлежащих сомнению денег. Контрабас в углу берет низкую, вибрирующую ноту; смычок едва касается струны, но этот глухой древесный гул отдается прямо у меня под диафрагмой, там, где уже двенадцать часов непрерывно скручивается тяжелый, раскаленный жгут.

Я стою в трех шагах от массивных арочных дверей, положив ладонь на холодную полировку мраморной балюстрады. Камень забирает тепло пальцев мгновенно. Это хорошо. Мне нужен холод. Мне нужно что-то твердое, неодушевленное, что удержит меня на ногах и не позволит рухнуть прямо на этот безупречный шерстяной ковер оливкового цвета.

Снаружи, за рядами стрельчатых окон, висит сумеречный Сиэтл. Дождь стих, оставив город в подвешенном состоянии: залив Эллиотт затянут мутной пеленой испарений, фонари на эстакадах размыты до состояния грязных желтых клякс, а тучи лежат на крышах башен так плотно, словно решили придавить этот город к воде раз и навсегда.

34
{"b":"982672","o":1}