Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Двенадцать часов назад этот город казался мне театром боевых действий. Полем, на котором я расставляла фигуры, вымеряя каждый ход, каждую улыбку, каждую фальшивую запятую в финансовых гарантиях.

Теперь от этого поля остался только пепел.

«Марко Росси не был святым мучеником, Алессандра».

Голос матери до сих пор звучит у меня в висках — сухой, ровный, похожий на шелест сгоревшей бумаги на ветру. Он не затихает, сколько бы бокалов ледяной воды я ни выпила, сколько бы раз ни повторила перед зеркалом: «Ты — Алессия Ди Джованни. Ты здесь по делу».

Ненависть, которую я пестовала четырнадцать лет, оказалась не стальным мечом, а уродливым протезом. Я опиралась на него всю свою взрослую жизнь, я хромала на эту ненависть, я гордилась каждым мозолистым следом, который она оставляла на моей душе. И вдруг земля ушла из-под ног: мой отец сам подписал долговые расписки, моя мать позволила чужому мальчишке коснуться своих губ в полумраке пропахшей кедром верфи, а тот мальчишка просто испугался остаться ни с чем.

Никакого библейского размаха. Никаких демонов, выжигающих праведников. Только человеческая слабость, трусость, замешанная на нужде, и мелкая подлость, упакованная в юридические формуляры.

Ненависть рассыпалась в пыль. Но самое страшное произошло потом, когда эта пыль осела: под ней не оказалось пустоты. Под ней осталось то, что я отказывалась называть вслух все эти недели, то, что вырывалось наружу против моей воли каждый раз, когда его тяжелая ладонь касалась моего виска.

Я люблю его.

Это осознание не приносит облегчения. Оно падает на плечи неподъемной плитой, от которой трудно дышать. Любить человека, которого ты приехала стереть в порошок; любить мужчину, чей отец купил станки твоей семьи за гроши; любить заложника чужой жестокости, понимая, что ты сама занесла над его головой следующий топор. Эту любовь нельзя вырезать, нельзя выжечь логикой, нельзя смыть горячей водой. Она сидит внутри, глубоко под ребрами, и пульсирует живой, открытой раной.

— Если ты будешь смотреть на этот бокал с такой неприкрытой скорбью, Алессия, сомелье решит, что в Кьянти подмешали местную водопроводную воду, — раздается сбоку легкий, чуть насмешливый голос.

Элайджа.

Я не вздрагиваю. Я заставляю себя медленно, с тягучей европейской ленцой повернуть голову. На губах сама собой всплывает выверенная, легкая полуулыбка — ровно на два миллиметра вверх в уголках, не обнажая зубов. Рефлекс, вбитый в тело глубже, чем инстинкт самосохранения.

— Флорентийцы не скорбят над бокалом, Элайджа, — говорю я мягко, позволяя итальянскому акценту звучать чуть отчетливее, чуть певучее, чем обычно. — Они выносят приговор. Это вино слишком молодое для такого тяжелого дуба. Ему не хватает воздуха.

Элайджа тихо смеется, подходя ближе. Сегодня он безупречен: темно-серый шерстяной смокинг, шелковый галстук-бабочка завязан чуть небрежно, с тем истинно аристократическим пренебрежением к симметрии, которое выдает человека, выросшего среди антикварной мебели. В руке у него бокал с бурбоном, глаза блестят живым, искренним интересом. Он из тех редких людей, которые чувствуют себя хозяевами в любой комнате просто потому, что им и в голову не приходит возможность быть лишними.

— Ты неисправима, — он качает головой, смерив меня коротким, оценивающим взглядом. — И твое платье тоже. Бархат цвета переспелой вишни в зале, где семьдесят процентов женщин оделись в черный атлас, чтобы не дай бог не выделиться на фоне председателя попечительского совета. Это смело. Или безрассудно. В твоем исполнении эти вещи опасно похожи.

— Это всего лишь ткань, дорогой. Не ищи архитектурных подтекстов там, где есть только работа хорошего миланского портного.

— О, поверь архитектору: в драпировках всегда больше конструкции, чем кажется со стороны. Особенно когда за ними прячут броню. — Он делает глоток, и его взгляд теплеет, становясь доверительным. — Ты слышала тост Уильяма за первым столом? Человек двадцать лет возглавляет Торговую палату, а говорит на английском так, будто переводит с чертежного черновика. Твой акцент на его фоне звучал бы как сонет Петрарки.

— Ты льстишь мне, чтобы выведать новости о сделке?

— Я льщу тебе, потому что ты единственная в этом зале не пахнешь благотворительным налоговым вычетом, — парирует он без заминки. — А насчет сделки... Совет директоров Джейсона завтра в полдень, верно? В кулуарах только об этом и говорят. Внутренний круг нервничает. Никто не понимает, откуда взялся твой фонд, но все видят, что Джейсон впервые за два года перестал выглядеть как утопленник, которого выбросило на камни.

Слово «Джейсон» падает между нами, и воздух вокруг меня на секунду сгущается. Я держу бокал ровно, следя за тем, чтобы рубиновая поверхность вина даже не колыхнулась.

— Мистер Харди — прагматичный партнер, — отвечаю я гладко. — Цифры убедительны, условия прозрачны. Никакой магии.

— Магия не в цифрах, Алессия. Магия в том, как он сегодня вошел в этот зал.

Я не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Потому что в этот момент у дальней арки, ведущей в галерею портретов, открывается дверь.

Джейсон.

Он появляется без суеты, без той демонстративной паузы, которую обычно делают публичные фигуры, давая фотографам поймать ракурс. Он просто переступает порог — широкий в плечах, в темном глухом костюме, который сидит на нем с той привычной, спокойной точностью, за которой угадывается физическая сила, а не работа стилиста. Волосы влажные от уличной сырости, галстук темный, пальцы правой руки сжимают бокал с виски — безо льда, темная янтарная жидкость у самого дна.

Он обводит зал медленным, тяжелым взглядом человека, который пришел на обязательную встречу с чувством выполненного долга перед протоколом, но не собирается задерживаться дольше положенного.

И находит меня.

Это происходит мгновенно, без заминки, словно между нами протянут невидимый, натянутый до предела медный провод, вибрирующий под высоким напряжением.

Доля секунды. Не больше.

Ни одного движения бровей. Ни тени улыбки на его жестко очерченных губах. Но в этой крошечной паузе между двумя ударами сердца рушатся все барьеры светского зала.

Это не взгляд деловых партнеров. Это взгляд двух тел, которые помнят друг друга.

Я физически, до озноба на коже под тяжелым бархатом платья, чувствую память о его прикосновениях. Тяжесть его ладони на моем обнаженном плече. Медленное, почти благоговейное движение пальцев вдоль позвоночника. Запах его кожи — сырое дерево, холодная вода, дымный осадок виски и глубокое, отчаянное тепло, в котором не было ни грамма фальши. Он смотрит на меня — и я знаю, что он видит не итальянского инвестора с портфелем конвертируемых займов. Он видит женщину, которая лежала рядом с ним в темноте отеля, задыхаясь от той же немой, невозможной нежности, и чье имя он произносил с хриплым, ломающимся вздохом у самого виска.

«Держи спину, — приказываю я себе. — Держи лицо. Не смей опускать глаза».

Я сжимаю ножку бокала до боли в суставах, заставляя себя удержать его взгляд ровно столько, сколько позволяет вежливость между малознакомыми людьми, встретившимися на третьем приеме за неделю. Ровно две секунды. Потом я слегка, едва уловимо наклоняю подбородок — жест вежливого светского признания — и первой отвожу глаза в сторону зала.

Под ребрами пусто и горячо. Воздуха катастрофически не хватает, корсет платья вдруг кажется тесным, стальные косточки впиваются в тело, мешая сделать полный вдох.

И тут же, словно холодный душ после ожога, мой взгляд натыкается на окно в противоположном конце галереи.

Элеонора.

Она стоит у высокого витража, опираясь одним локтем на выступ темного орехового пюпитра. На ней прямое, узкое платье из стального шелка — цвет грозового неба над заливом, цвет полированного оружейного металла. Волосы забраны в безупречную, сложную прическу, открывающую длинную, сухую шею; в ушах — жемчужные капли, мутные и тяжелые, как застывшие слезы.

35
{"b":"982672","o":1}