Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Четыре года. Столько заняло превратить Алессию Ди Джованни из имени в человека. Сначала — бизнес. Маленький, но настоящий: флорентийская мастерская, шесть постоянных мастеров, заказы от клиентов, которые ценят ручную работу и готовы за нее платить. Потом — репутация. Светские мероприятия, нужные знакомства, правильные фотографии в правильных местах. Потом — связи, которые через несколько звеньев выходили на Сиэтл, на деловую среду здесь, на людей из окружения Харди. Каждый шаг — выверен. Каждое знакомство — полезно. Каждая сумка, проданная состоятельной клиентке с нужными контактами, — это еще один кирпич в фундаменте легенды.

Я начинала шить, потому что нужно было чем-то занять руки в долгие годы ожидания. Оказалось — у меня талант. Это единственная ирония в этой истории, которая меня не злит. Все остальное — работа. Годы работы, которая, в конечном счете, ведет к одному адресу в Сиэтле.

Водитель сворачивает, и я вижу знакомую улицу.

Не знакомую — узнанную. Снова по фотографиям, не по памяти. Но в этот раз что-то сдвигается. Дома здесь старше, приземистее — не центр, не башни. Мокрые газоны, клены, фасады с историей. Когда-то это был хороший район. Он и сейчас хороший, просто по-другому.

Здесь жила семья Росси.

Я не прошу остановить машину. Смотрю прямо перед собой — на затылок водителя, на дворник, который методично убирает дождь со стекла. Слева проплывает какой-то дом, за ним другой, потом небольшой сквер с темными от сырости скамейками. Мама говорила о саде. О яблоне у забора, которая каждую осень давала мелкие, кислые яблоки, совершенно несъедобные, но очень красивые. Я не знаю, какой именно дом, и специально не уточняла — мне не нужна эта деталь. Детали такого рода — ловушки. Они превращают операцию во что-то личное. Это и так личное. Но разница между «личным» и «сентиментальным» — принципиальная. Улица остается позади.

Я выдыхаю ровно.

До отеля — минут семь. Я знаю это по карте. Водитель молчит — хороший признак, я указала при посадке, что предпочитаю тишину, и он услышал. Дождь продолжает идти — не сильно, не слабо, с каким-то бесстрастным постоянством. Сиэтл, судя по всему, относится к нему как к нормальному состоянию вещей. Как к воздуху.

Я думаю об Элеоноре Харди.

Нет — сначала я пытаюсь не думать. Потом позволяю. Она сейчас в этом городе. В одном из стеклянных особняков над заливом, которые я видела на подъезде, или в каком-то другом доме, достаточно большом и достаточно красивом, чтобы скрывать внутри все, что следует скрывать. Она не знает, что я здесь. Она не знает, что я вообще существую — Алессия Ди Джованни ей незнакома, имя Росси она, возможно, не вспоминала годами. Люди, причинившие зло, редко хранят память о нем так тщательно, как те, кому это зло было причинено. Это несправедливо. Это закономерно. Это одна из причин, по которым я здесь.

Огни отеля показываются впереди — теплые, сдержанные, дорогие. Я забронировала номер на три месяца: достаточно долго, чтобы укорениться, достаточно нейтрально, чтобы не привязываться. Отель хороший, но не лучший в городе — Алессия Ди Джованни успешна, но не демонстративно. Это важная деталь образа.

Машина замедляется у парадного входа.

Я смотрю на свое отражение в боковом стекле — секунду, не дольше. Темные волнистые волосы, прямая спина, выражение лица, которое ничего не выдает. Алессия Ди Джованни, итальянский деловой партнер, готовый к переговорам. Женщина, у которой здесь нет ничего личного.

Я не вернулась домой.

Я прибыла на операцию.

Дверь машины открывается, и я выхожу под сиэтлский дождь.

* * *

Номер на двадцать первом этаже. Это первое, что я замечаю войдя — высота. Панорамное окно во всю стену, и за ним — залив, огни, бесконечный дождь, который уже начинает казаться мне чем-то личным. Сиэтл не торопится производить впечатление. Он просто существует — темный, влажный, равнодушный — и предоставляет тебе самой решать, что с этим делать.

Я ставлю кейс у кровати. Не снимаю пальто. Несколько секунд — просто стою у окна. Снизу город выглядит иначе, чем из машины. Там он был горизонтальным, фрагментарным — улицы, витрины, мокрые силуэты прохожих. Здесь он объемный и почти безмолвный. Огни размазаны дождем в длинные желтые штрихи. Где-то там, за заливом и темнотой — Элеонора Харди в своем стеклянном особняке, и она понятия не имеет, что именно сейчас происходит в этом городе.

Это, пожалуй, единственная деталь, которая меня сейчас согревает.

Я наконец снимаю пальто, кладу его на кресло, открываю кейс, достаю папку — ту, которую не сдавала в багаж. Раскладываю на рабочем столе методично, как хирург готовит инструменты: распечатки, фотографии, хронология событий на трех листах. Слева — Джейсон Харди. Публичные данные, деловая пресса, аналитика за последние два года. Финансовый кризис компании прослеживается четко, если знать, куда смотреть, — и я знаю, спасибо моему образованию в области экономики. Акции падали тихо, потом резче. Два крупных партнера вышли из сделки без публичных объяснений. Журналисты деловых изданий пока осторожничают, но слухи в профессиональной среде ходят — я собирала их восемь месяцев.

Справа — Элеонора. Светская хроника. Фотографии с благотворительных ужинов, открытий выставок, корпоративных приемов. На каждой она безупречна: прямая спина, правильная улыбка, волосы, уложенные так, словно ветер не смеет к ней прикоснуться. Я изучила эту улыбку до последней морщины в уголках глаз. Знаю, как она выглядит в профиль и в три четверти. Знаю, что левое плечо она держит чуть выше правого, когда напряжена, хотя по лицу этого не скажешь.

Двадцать лет — это достаточно времени, чтобы узнать человека, которого видела вживую в совсем юном возрасте.

Я смотрю на ее фотографию дольше, чем следует. Потом перевожу взгляд на хронологию. Мама рассказывала об этом редко. По-итальянски это называется — raccontava a spizzichi e bocconi, по кусочкам, как будто каждое слово стоило денег, которых не было. Факты без интонации, даты без эмоций. Мы уехали тогда-то. Потеряли то-то. Репутация — это не то, что можно восстановить быстро, и не то, что можно объяснить соседям коротко. Она никогда не плакала при мне — во всяком случае, я не видела.

Но я умею читать между строк.

Мне было семнадцать, когда я поняла, что именно между ними написано. Поздний вечер, мама уже спала, я сидела за кухонным столом с тетрадью — делала вид, что готовлюсь к экзамену, на самом деле думала. Просто думала, долго, как умеют думать только подростки, когда злость у них еще не успела превратиться в усталость. Взяла чистый лист. Написала имя.

Элеонора Харди.

И поняла, что то, что я чувствую — не просто ненависть. Ненависть — это эмоция. А это был проект.

С того вечера прошло четырнадцать лет. Проект оброс деталями, связями, финансированием, легендой. «Алессия Ди Джованни» существует на бумаге безупречно — регистрационные документы, история сделок, рекомендательные письма от двух миланских партнеров, которые обязаны мне достаточно, чтобы молчать о том, что знают. Я строила эту конструкцию так же методично, как строила бизнес: без спешки, без лишних движений, с холодным расчетом на несколько шагов вперед.

Телефон лежит рядом с папкой. Я беру его, нахожу номер матери, печатаю коротко:

«Приземлилась. Все по плану».

Смотрю на экран. Жду.

Ответ приходит через минуту — она никогда не задерживается, это ее особенность, точность как форма любви.

«Будь осторожна».

Не «удачи». Не «я горжусь тобой». Не «наконец-то». Просто — осторожна.

Я кладу телефон. Гляжу в окно — дождь не прекращается, огни внизу дрожат в потоках воды. Мама знает, зачем я здесь. Она не остановила меня, не просила остановиться, ни разу за все эти годы. Но «удачи» она тоже не говорит. Между нами это слово означало бы что-то, что мы обе боимся назвать вслух: что это может не кончиться хорошо. Что даже правильные вещи иногда ломают людей, которые их делают.

2
{"b":"982672","o":1}