Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Я ничего не забыла! — кричу я в трубку шепотом, боясь, что стены отеля услышат мой настоящий голос. — Ни единого дня! Ни единой твоей слезы в туалете аэропорта Такома!

— Тогда доведи дело до конца, — тихо, но сокрушительно произносит мать.

Пауза повисает между нами, тяжелая, как могильная плита. Я смотрю на стол, на рассыпанные листы с подписью Томаса Харди, на смеющегося Джейсона в рамке.

— Как там погода во Флоренции? — спрашиваю я совершенно чужим, плоским, механическим голосом.

Вивьен молчит несколько секунд. Она понимает этот маневр. Она принимает его — как принимают временное перемирие перед решающим штурмом.

— Дождь, — отвечает она, наконец, так же сухо и безжизненно. — Всю неделю идет дождь. Холодно.

— Береги себя, мама. Одевайся теплее.

— Когда ты вернешься, Алессандра?

— Скоро, — вру я в третий раз за десять минут. — Я закончу аудит, закрою структуру и скоро все расскажу. Обещаю.

— Я жду, — говорит она. И кладет трубку.

Короткие гудки отбивают ритм похоронного марша.

Я опускаю руку с телефоном. Тишина снова захлопывается вокруг меня, глухая, безжалостная, ледяная.

Я подхожу к столу, беру в руки рамку с фотографией Джейсона. Стекло холодное под пальцами.

«Ты не все мне рассказываешь», — эхом звучат слова матери в пустой комнате.

Она права. Я не просто не все рассказываю. Я больше не принадлежу ее войне.

Маска Алессии Ди Джованни — расчетливой, элегантной, неуязвимой мстительницы — не просто треснула снаружи, на виду у подозрительного Элайджи и цепкой Элеоноры. Она раскололась изнутри, в самой сердцевине моего существа, развалившись на сотни мелких, острых осколков, которые теперь впиваются в живое мясо моих собственных чувств.

Я стою посреди чужого города, в черном шелковом платье, с пачкой компромата на любимого человека в руках, и впервые в жизни понимаю: победителей в этой войне не будет. Какое бы решение я ни приняла завтра утром — нажать на курок или бросить оружие в залив, — я все равно выстрелю себе в сердце.

За окном двадцать первого этажа снова начинает накрапывать дождь — терпеливый, равнодушный, бесконечный сиэтлский дождь, которому нет дела до чужих разбитых жизней.

Глава 11

В номере пахнет им.

Этот запах не выветривается, хотя я открыла узкую створку окна еще на рассвете, и в комнату уже два часа вливается сырой, тяжелый воздух залива — йод, прелая хвоя, мокрый камень и дизельная гарь от утренних паромов. Воздух Сиэтла всегда агрессивен в своей плотности, но сейчас он не справляется. На льняных простынях, сбитых к краю широкой кровати, на тяжелом гостиничном пледе, даже на обивке кресел держится другое: тепло чужой кожи, слабый след мыла без отдушек, холодный дождь, высохший на шерсти, и тот трудноуловимый кедрово-дымный осадок, который остается от человека, слишком долго живущего в напряжении.

Я лежу на спине поперек постели. Мои ступни касаются ледяного паркета, а голова запрокинута на край матраса. Простыня подо мной остыла, но складка ткани возле подушки еще хранит отпечаток его плеча — плотную впадину, которую я почему-то не могу заставить себя разгладить ладонью.

На спинке кресла висит его рубашка.

Он забыл ее в спешке, натянув под свитер только футболку, когда в шесть утра на его телефоне беззвучно вспыхнул безжалостный экран экстренного вызова из офиса. Я помню этот момент с пугающей отчетливостью: серая предрассветная муть, очерчивающая его широкую спину, шорох натягиваемого свитера, его виноватый, тяжелый взгляд у двери и короткое, почти стыдливое прикосновение губ к моему виску. «Спи. Я перезвоню».

Рубашка осталась. Светло-голубой тонкий хлопок, безупречный воротник без галстука, слегка измятые манжеты. Дорогой, спокойный текстиль человека, который не выставляет статус напоказ, но носит его как вторую кожу. Я смотрю на эту вещь с расстояния трех шагов, и во мне поднимается темная, душная волна — смесь животного ужаса и горького, невыносимого собственничества. По правилам безопасности, вбитым мне в голову годами выучки, я должна была убрать ее в шкаф в первую же секунду, как защелкнулся замок входной двери. Стереть присутствие. Уничтожить улику. Вместо этого я лежу и смотрю, как сквозняк едва заметно шевелит пуговицу на левом рукаве.

На рабочем столе, залитом жемчужно-серым, беспощадным светом пасмурного утра, царит порядок, который сегодня кажется мне местом преступления.

Там лежит черная папка из плотной кожи. Внутри — компромат на Элеонору Харди. Подлинники и нотариально заверенные копии, выкупленные за бешеные деньги через двух швейцарских посредников: выписки со счетов подставного фонда в Делавэре, схемы вывода активов перед банкротством верфи моего отца двадцать четыре года назад, даты, подписи, экспертные заключения почерковедов. Это оружие абсолютного уничтожения. Если бросить эти бумаги на стол попечительского совета и переслать в офис федерального прокурора, от безупречного сердобольного фасада миссис Харди останется кучка пепла за сорок восемь часов.

И прямо поверх этой черной кожи, на самом краю раскрытого дела, лежит фотография.

Я так и не убрала ее. Двадцатипятилетний Джейсон смеется, запрокинув голову, на ветру у озера Вашингтон. Волосы растрепаны, ворот фланелевой рубашки расстегнут, в глазах — та ослепительная, не знающая сомнений вера в будущее, от которой у меня сводит зубы. Рядом с ним на снимке нет никого, только обрезанный край чьей-то белой манжеты. Двадцать лет я смотрела на это смеющееся лицо как на доказательство его сытого, беспечного соучастия в нашей гибели. Я убеждала себя, что человек, способный так легко смеяться в те самые месяцы, когда моя мать вычерпывала мелочь на хлеб на окраине Милана, заслуживает выжженной земли вокруг себя.

Какая чудовищная, слепая ложь.

В горле поднимается сухой, горький спазм тошноты. Я вспоминаю вчерашний вечер — те несколько секунд, когда перед его приходом звонила мать. Ее тихий, до странности настороженный голос в трубке: «Как продвигаются переговоры, Алессандра?». И мой собственный ответ, брошенный на ходу, перед зеркалом, пока я поправляла ворот платья: «Работа, мама. Просто работа».

Я произнесла это слово — lavoro — тем особым, стеклянным тоном, каким говорят о рутине, чтобы отсечь любые вопросы. И сейчас, вспоминая вибрацию собственного голоса, я чувствую физическое отвращение к себе. Ложь матери всегда давалась мне тяжело, но вчерашняя ложь была грязной. Она пахла предательством не дела, а той семилетней девочки, которая сидела в аэропорту Сиэтла на чемодане с оторванным замком и смотрела на побелевшие костяшки маминых пальцев.

Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует.

Звук резкий, гулкий на полированном дереве. Я вздрагиваю всем телом, будто меня застали на месте кражи. Первая мысль — Джейсон. Сердце делает предательский, унизительный кульбит, в груди вспыхивает горячая, бессмысленная надежда.

Я поворачиваю голову. На стеклянной панели высвечивается не короткое «Дж.».

Mamma.

Время на экране — восемь утра по Сиэтлу. В Италии сейчас пять вечера. Вивьен Росси никогда не звонит первой в утренние часы моего часового пояса. За восемь месяцев подготовки и четыре недели моего пребывания здесь у нас действовало железное, непререкаемое правило, установленное ею самой: оперативная инициатива всегда принадлежит тому, кто на поле. Тот, кто ждет во Флоренции, не имеет права создавать шум.

Экран гаснет и загорается снова, телефон настойчиво ползет по полированной поверхности к краю стола. Жужжание кажется оглушительным, оно заполняет весь огромный номер, перекрывая гул кондиционера и шум дождя за стеклом.

Я не двигаюсь три секунды. Пять. Воздух застревает в легких, как битое стекло. Рука, протянутая к трубке, кажется чужой, отяжелевшей, одеревеневшей от внезапного озноба.

Я провожу пальцем по экрану и подношу аппарат к уху.

* * *

— Pronto, — мой голос звучит глухо, чуть надтреснуто от утренней сухости и бессонницы, но я изо всех сил пытаюсь придать ему привычную флорентийскую упругость. — Мама? Что-то случилось с мастерской?

31
{"b":"982672","o":1}