Осторожна. Ладно.
Я убираю материалы обратно в папку — аккуратно, в строгом порядке. Папку — в кейс. Кейс — в шкаф, под замок. Из коридора не доносится ни звука, только дождь продолжает работать по стеклу с тем же бесстрастным постоянством.
Я иду в ванную. Там холодный мрамор, хорошее освещение — то, при котором не спрячешься от собственного лица. Зеркало во всю стену. Я смотрю на себя несколько секунд — просто смотрю, как смотришь на незнакомца в толпе, пытаясь понять, что он за человек.
Темные волосы. Прямые плечи. Выражение лица, которое ничего не выдает — я отрабатывала его достаточно долго, чтобы оно стало почти натуральным.
Почти.
— Меня зовут Алессия Ди Джованни, — говорю я вслух.
Голос ровный. Акцент итальянский, но не нарочитый — деловой, образованный. Именно такой акцент бывает у людей, которые выросли в Милане и провели несколько лет в Лондоне или Цюрихе. Я знаю это, потому что именно такой человек я и есть — по документам.
Я смотрю в собственные глаза.
Это единственное, что нельзя изменить. Цвет, форма, что-то в глубине — то, что остается твоим, даже когда все остальное давно стало легендой. Я видела фотографии матери в молодости. Глаза у нас одинаковые. Алессия Ди Джованни смотрит на меня из зеркала спокойно, почти с вызовом.
Я выключаю свет в ванной и возвращаюсь к окну.
Город внизу не знает моего имени — ни одного из двух. Он просто продолжает идти дождь.
* * *
Воды — не вина. Это принципиальный выбор, который я сделала еще в самолете и повторяю сейчас, когда беру с прикроватного столика стакан. Холодная, без газа, в простом гостиничном стакане — никакого великолепия. Мне нужна ясность, а не анестезия.
Я сижу в кресле у окна. Город все еще заливает дождем — он, кажется, не собирается делать паузу, просто меняет интенсивность, как дыхание во сне. Огни внизу дрожат в потоках воды, размазанные до неузнаваемости. Сиэтл красив именно так — в размытом виде, когда нельзя различить детали. Я различаю их и без того. Я выучила этот город по картам, по социальным хроникам, по деловым колонкам.
Итак.
Деловое мероприятие в четверг — через два дня. Достаточно закрытое, чтобы попасть на него только по приглашению, и достаточно открытое, чтобы мое появление не вызвало вопросов. Я получила приглашение через нужных людей — это заняло три месяца и стоило одного очень скучного ужина в Лондоне с человеком, которого я едва переносила. Того стоило.
На мероприятии будет Элайджа — близкий друг семьи Харди, достаточно общительный, чтобы представлять малознакомых людей своим малознакомым друзьям. Я знаю, что он не подозрителен и любит, когда вокруг него красивые женщины. Не в пошлом смысле — в смысле более тонком и, следовательно, более удобном для меня: он из тех мужчин, которые чувствуют себя умнее и значительнее в компании, где есть кому улыбнуться. Я умею улыбаться.
От Элайджи — к Джейсону Харди. От Харди — к официальному деловому предложению. Алессия Ди Джованни приходит в компанию не как соблазн, а как спасение: инвестиции, связи, выход на европейский рынок. Человек, которому нужны деньги, не смотрит в зубы дареному коню. Он смотрит на цифры. Я знаю цифры его компании наизусть. Знаю, где дыры. Знаю, что предложить — и как именно это преподнести, чтобы он почувствовал: это его идея принять помощь, а не моя идея ее навязать. Мужчины с его биографией не принимают спасательных кругов с благодарностью — они принимают их только тогда, когда кажется, что сами протянули руку первыми.
После этого — время. Присутствие. Медленное вхождение в доверие, не раньше и не быстрее, чем нужно.
И Элеонора.
Я делаю глоток воды. Смотрю на огни. Я знаю о Джейсоне Харди почти все, что можно знать о человеке, которого давно не встречал. Пятьдесят семь статей, восемнадцать интервью, три биографических очерка — два хвалебных, один критический. Финансовые отчеты за шесть лет. Список деловых партнеров. Ресторан, куда он ходит по средам. Марка виски, которую заказывает. Привычка опаздывать ровно на семь минут — не больше, не меньше, это подтвердили три независимых источника, и я даже не уверена, что он сам это знает.
Он умен. Это не предположение — это факт, подтвержденный слишком большим количеством доказательств, чтобы я могла себе позволить его игнорировать. Умный противник — хорошо: это значит, что он оценит качество легенды. Умный противник — плохо: это значит, что он будет задавать правильные вопросы в самый неудобный момент.
Он устал. Это читается даже в последних фотографиях — в том, как держит плечи, как смотрит чуть мимо объектива, как будто за ним есть что-то интереснее. Усталый человек хочет, чтобы кто-то пришел и упростил мир. Я приду. Я упрощу.
Брак с Элеонорой давно стал холодной формальностью. Это не догадка — это то, что я восстановила из разрозненных фрагментов: пара не появляется вместе на мероприятиях без необходимости, в интервью он говорит «моя жена» с той же интонацией, с которой говорят «мой бухгалтер» — без теплоты и без враждебности, просто как факт структуры. Это и есть моя точка входа.
Я никогда не думала о нем как о человеке.
Я повторяю это себе. Не вслух — в уме, отчетливо, как формулу. Он муж Элеоноры. Он рычаг. Он средство достичь того, к чему я шла двадцать лет. В этой формуле нет места для биографий, для усталости в глазах, для марки виски по средам.
Это правильно.
Это необходимо.
Я повторяю второй раз — и замечаю, что повторяю. Замечание само по себе неприятно.
В кейсе, который я убрала в шкаф под замок, есть папка. В папке — досье. В досье — среди сухих документов и деловых фотографий, среди распечаток и аналитических справок — есть одна страница, которую я положила туда не потому, что она нужна для плана. Старая фотография — плохое качество, явно отсканированная из журнала пятнадцатилетней давности. Какое-то мероприятие, мужчина в темном костюме смеется на краю кадра, чуть смазанный, как будто только что повернулся к камере или уже отворачивался.
Джейсон Харди. Лет двадцати пяти — может, немного меньше. Смеется по-настоящему: не светская улыбка, не корпоративная — что-то живое, почти неуместное для бизнес-хроники.
Я смотрела на эту фотографию дольше, чем следовало. Дольше, чем она того заслуживала как элемент досье.
Я убрала ее в папку. Папку — в кейс.
Это не имеет значения. Смех на старой фотографии — это не информация о человеке, каким он является сейчас. Это не аргумент. Это помеха, которую я отмечаю и откладываю.
Я встаю от окна.
Кресло у стекла остается позади, огни внизу остаются позади, дождь продолжает то, чем занимается. Я прохожу к прикроватному столику, ставлю стакан — почти полный, так и не выпила больше двух глотков. Закрываю кейс, который стоит на полу у кровати. Щелкает замок. Простой звук, привычный — и все равно что-то в нем окончательное.
Я гашу свет. Темнота приходит не сразу — сначала город за стеклом остается, его отраженное свечение мягко очерчивает контуры комнаты, потолок, стены. Я лежу и слушаю дождь. Он методичный — не тревожный и не успокоительный, просто идет, потому что так устроено: тучи, влажный воздух с Пьюджет-Саунд, этот город, который не умеет быть сухим.
Я чужая здесь.
Это странное ощущение — не тоска и не страх. Что-то нейтральнее и острее одновременно. Сиэтл не знает, кто я. Он не знает мое первое имя, не помнит семью Росси, не хранит никакого долга перед нами. Он просто плачет дождем и светит огнями и продолжает существовать с той же равнодушной последовательностью, с какой существовал двадцать лет — пока мы уезжали, пока росли в Италии, пока я строила то, что мне нужно было построить, чтобы сюда вернуться.
Это — мое главное оружие. Не документы. Не деньги. Не легенда. Вот это ощущение: я здесь чужая, я это знаю, а они — нет.
Пока они не знают — я в выигрыше.
Я закрываю глаза.
Дождь не прекращается.
Глава 2
Дождь заканчивается ровно тогда, когда такси останавливается у входа.