Не потому что повезло — просто дождь в Сиэтле не прекращается всерьез, он только делает паузы, чтобы набрать в легкие воздух перед следующим выдохом. Я выхожу в эту паузу: пять секунд между каплями, мокрый асфальт под каблуками, запах озона и свежей хвои, который я успела за два дня принять как данность. Козырек над входом, двое в темных костюмах, негромкое «добрый вечер».
Я говорю «добрый вечер» в ответ.
Не Алессандра. Алессия.
Внутри — тепло, приглушенные голоса и запах чего-то древесного, почти янтарного — дорогой виски или дорогие духи, или и то, и другое слилось в одну ноту. Гардеробщик принимает мое пальто движением, отработанным до автоматизма — ни лишнего взгляда, ни лишнего слова. Правильное место знает, как обращаться с гостями. Здесь не спрашивают, кто ты — здесь считывают по тому, как ты держишь спину.
Я держу спину прямо.
За стеклянными дверями открывается зал: высокие потолки с деревянными балками, теплый свет, который не слепит, а обволакивает — специально настроенный на «доверие», я это знаю, и все равно он работает, потому что такие вещи работают независимо от того, видишь ты механику или нет. Негромкая музыка где-то на границе слышимости — живой квартет в дальнем углу, смычки движутся, звук почти растворён в гуле разговоров.
«Алессия Ди Джованни».
Я произношу это про себя, не вслух, — как пробуют температуру воды перед тем, как войти. Алессия из Флоренции, владелица небольшой компании с хорошей репутацией и правильными связями. Алессия, которая улыбается чуть мягче, чем улыбаюсь я, которая говорит «interessante» когда ей нужно выиграть секунду, которая никогда — никогда — не знала никакой семьи Росси.
Маска сидит плотно. Я проверяю ее каждый раз, и каждый раз она на месте.
Хорошо. Я беру бокал у официанта, который появляется с подносом с точностью хорошего часового механизма — белое вино, прохладное стекло в ладони, пузырьки у стенки. Первый глоток — только чтобы было что держать. Алкоголь сегодня не мой союзник.
Зал — мой.
Я смотрю. Это занимает примерно минуту, не больше. Минута — достаточный срок, чтобы считать иерархию по тому, как люди стоят относительно друг друга: кто занимает центр, кто — периметр, кто держит бокал как щит, кто — как аксессуар. В левом углу плотный кластер: четверо мужчин, все за пятьдесят, разговор негромкий и закрытый — тела слегка развернуты друг к другу, пространство между ними меньше, чем с остальным залом. Старые деньги или старые связи, скорее всего и то, и другое. В центре — смешанная группа, где говорят громче, жестикулируют, смеются с правильной частотой: это сетевание, не разговор. Ближе к барной стойке — несколько разрозненных пар и одиночек, пьющих медленно и наблюдающих примерно так же, как наблюдаю я. Я отмечаю их и скользю дальше.
Элайджа должен быть здесь.
По моим расчетам — у окна. Он из тех, кто выбирает позицию с видом на зал, но не в центре его: достаточно близко к действию, чтобы не выпасть из обмена, достаточно в стороне, чтобы иметь выход. Так ведут себя люди, которые давно научились отличать нужные разговоры от необязательных.
Я нахожу его за четыре секунды. Он стоит именно там — у широкого окна, за которым мокрый город блестит огнями и продолжает дышать дождем. Высокий, светлый, с той непринужденной уверенностью в осанке, которая либо врожденная, либо куплена дорогими школами и хорошим окружением. Бокал в руке держит небрежно. Разговаривает с кем-то, кого я не знаю, — легкий разговор, ни тот, ни другой особо не заинтересованы, это заметно по интервалам между репликами.
Что-то внутри отмечает: точно. Не торжество — нет, рано для торжества. Скорее то спокойное, деловое удовлетворение, когда переменная встает на то место, которое ты ей отвел. Элайджа здесь. Элайджа доступен. Расчет был верным.
Это — начало.
Я делаю шаг в зал. Тепло смыкается вокруг, голоса принимают меня в свой гул, мои каблуки беззвучно уходят в ковер. Я иду не к Элайдже — не сразу, это было бы ошибкой. Сначала нужно стать частью пространства, дать залу привыкнуть к моему присутствию. Пусть я буду здесь несколько минут просто как еще одна гостья, прежде чем стану гостьей, которую заметят.
Алессия умеет ждать. Алессандра — тоже.
За окном Сиэтл продолжает дышать дождем. Здесь — тепло, светло, и запах виски с чужими духами уже стал фоном, почти привычным. Я держу бокал, смотрю на квартет в дальнем углу, делаю вид, что слушаю музыку. И слежу за залом краем взгляда.
Игра началась.
* * *
Стойка с напитками — идеальное место для случайностей.
Я подхожу к ней с той стороны, что ближе к Элайдже, когда бармен занят с другим гостем, а значит — будет пауза. Небольшая, но достаточная. Я рассчитываю ее заранее: три, может четыре шага, легкий разворот, и момент, когда наши бокалы окажутся рядом на стойке одновременно. Не столкновение — скорее совпадение. Именно такое, которое выглядит как чистая случайность и не является ею ни в какой мере.
Бокал он ставит первым. Я ставлю свой рядом и чуть улыбаюсь — не ему, а бармену, которого еще нет, — и этой улыбкой как будто говорю: «видите, как мы оба здесь оказались». Маленькая солидарность в ожидании.
— Красное или белое? — спрашивает он. Голос легкий, без напряжения — человек, для которого разговор с незнакомцем у стойки не требует усилий. Именно такой, каким я его представляла. Досье было точным.
— Красное, — говорю я. — Но здесь его подают слишком холодным.
Элайджа смотрит на меня с коротким удивлением — таким, которое сразу переходит в интерес. Он оценивает это замечание: не жалоба, не светская болтовня, скорее наблюдение человека, который имеет право наблюдать.
— Вы правы, — отвечает он и добавляет с легкой усмешкой: — Хотя хозяевам вечера я бы этого не говорил.
— Разумеется нет, — соглашаюсь я.
Внутри я отмечаю: открытый, незащищенный, рад поводу говорить. Это не слабость — это черта характера. Но это же делает его удобным. Люди, которым легко дается общение, редко проверяют, чего от них хотят на самом деле.
Бармен появляется. Я заказываю, Элайджа называет свое — и в этот небольшой промежуток успевает сделать то, что делают общительные люди: сообщить свое имя первым.
— Элайджа, — говорит он просто, без фамилии.
— Алессия, — отвечаю я. Тоже без фамилии. Пусть сам спросит, если захочет.
Он не спрашивает — пока. Вместо этого переходит туда, куда я его и направляю:
— Акцент итальянский?
— Флорентийский, если точнее.
— Первый раз в Сиэтле?
Я качаю головой:
— Второй. Первый раз был очень давно.
Это правда. Именно поэтому я ее говорю — полуправда легче держится, не требует слишком большого внимания. Он кивает с тем видом, с которым люди принимают вещи, которые кажутся им понятными, и начинает говорить о городе сам: коротко, с гордостью местного, но без занудства. Он любит Сиэтл, это слышно.
Я слушаю. По-настоящему слушаю — это тоже часть игры, потому что люди чувствуют разницу между тем, кто слышит, и тем, кто ждет своей очереди говорить. Я не тороплюсь. Мне нужен живой разговор, не галочка.
— Вы по делу? — спрашивает он в какой-то момент.
— В какой-то мере, — говорю я. — Смотрю на рынок. Меня интересует технологический сектор — у нас в Италии он развивается иначе, здесь другая скорость.
Это открывает дверь. Элайджа, как я и предполагала по досье, не только в сфере финансов — он смежник, советник, человек с широкими связями и мнением обо всем. Он начинает говорить о рынке с той свободой, с которой говорят люди, которым есть что сказать и есть кому сказать. Я задаю точные вопросы — достаточно компетентные, чтобы он понял: я разбираюсь, — и достаточно открытые, чтобы ему было куда развернуться. Внутри я слежу за каждым словом и одновременно отмечаю: это приятный человек. Не удобная фигура в схеме — именно приятный. Смешной и умный, без той показной остроты, которая обычно компенсирует что-то другое. Я убираю эту мысль в сторону. Она лишняя.