Я сижу неподвижно, глядя в окно, за которым дождь только начинает собираться, еще не решившись пролиться — серая взвесь висит над крышами, нерешительная, как и я сама последние три дня.
— Кто спрашивал? — Голос у меня ровнее, чем я ожидала от себя.
— Неизвестно. Запрос шел через третьи руки, юридическую контору, которая сама ничего не объясняет. Но, Алессия... — он впервые за весь разговор называет меня не Алессандрой, и я почему-то благодарна ему за эту осторожность, — кто бы это ни был, он искал раньше тебя. Ты не первая, кто копал в эту сторону.
Я кладу телефон на колено и смотрю, как капли наконец срываются с неба — медленно, будто нехотя, одна за другой, оставляя на стекле тонкие косые дорожки. Четыре года я жила с мыслью, что эта история принадлежит мне одной: мое горе, моя мать, мои два чемодана у трапа самолета, моя месть, которую я несла как единственное наследство. А оказывается, прошлое Элеоноры Восс не ждало меня, чтобы всплыть. У нее, видимо, достаточно других врагов, других долгов, других людей, которых она переступила по дороге наверх, — и кто-то из них добрался до архивов раньше, чем я успела решить, добираться мне или нет.
Справедливость наступает. Просто не моими руками и явно не по моему расписанию.
Я должна была бы почувствовать торжество — то самое, ради которого выстраивала легенду, училась держать спину прямо на приемах, выучила интонации, которыми Элеонора Харди унижает официантов. Вместо этого внутри что-то сжимается, тревожное и необъяснимое, будто я стою на берегу и смотрю, как чужая лодка без меня плывет к берегу, которого я ждала всю жизнь. Облегчение — да, оно есть, легкое, как первый вдох после долгой задержки дыхания. Но под ним — что-то острое: страх, что процесс, который я не запускала, теперь нельзя остановить, и я больше не знаю, куда он вынесет всех, кого я, вопреки собственным планам, все еще не хочу видеть раздавленными.
Телефон темнеет у меня на колене. Я не убираю его в сумку и не кладу рядом с ноутбуком — просто смотрю, как капли дождя за окном становятся гуще, превращая стекло в размытую серую пелену, и думаю, что впервые за долгое время совершенно не знаю, радоваться мне или бояться того, что уже случилось без моего участия.
* * *
Сайт авиакомпании открывается в том же окне, что и три дня подряд — тот же серый интерфейс, та же кнопка, уверенная в себе, выделенная синим. Я веду курсор мимо нее, будто проверяю, не подведет ли меня рука. Не подводит. Я закрываю вкладку, и на этот раз что-то внутри закрывается вместе с ней — без щелчка, без облегчения, просто тихо встает на место.
Чемодан у двери смотрит на меня с немым укором человека, которого обманули с обещанием. Я беру его за ручку — легкий, он так и остался наполовину пустым все эти дни, — и несу обратно в шкаф, поднимаю на верхнюю полку, где ему теперь, видимо, предстоит стоять неопределенно долго. Алессандра Росси, думаю я, глядя на темный прямоугольник шкафа, ты сбежала из этого города один раз в детстве не по своей воле. Второй раз ты остаешься сама. Это не месть удерживает меня здесь — пленка с компроматом ушла из моих рук к чужим людям, и пусть теперь живет собственной жизнью. Я остаюсь не ради плана. У меня больше нет плана. Есть только этот город, дождь за окном и мужчина, который три дня не пишет мне ни строчки.
Телефон лежит на столе экраном вверх — сама не заметила, как перевернула его, проверяя почту, и с тех пор не нашла в себе смелости снова спрятать. Пусто. Ни одного сообщения, ни одного пропущенного звонка, только уведомление от банка о списании за квартиру и реклама доставки продуктов, настойчиво предлагающая мне скидку на вино. Пальцы сами тянутся к экрану, набирают первые буквы его имени в поиске контактов — и я заставляю себя убрать руку, сжать ее в кулак на колене. Не сегодня. Может быть, никогда. Я столько лет училась сдержанности у женщин вроде Элеоноры Харди, что иронично было бы потерять ее именно сейчас, когда сдержанность — последнее, что у меня осталось от достоинства.
Если он придет, я буду здесь. Если нет — я все равно останусь той, кем успела стать в этом городе за эти недели: не Алессией Ди Джованни с безупречной легендой, не Алессандрой Росси с четырехлетней клятвой мести, а кем-то третьим, безымянным пока, кто выбрал правду вместо оружия и теперь должен жить с последствиями этого выбора, какими бы они ни оказались.
Номер вечером становится особенно тихим — той тишиной, в которой слышно, как капли дождя считают секунды за стеклом, как гудит мини-холодильник, как где-то этажом выше кто-то двигает стул. Я завариваю себе чай, хотя эспрессо было бы честнее по отношению к себе настоящей, но в этот вечер мне хочется чего-то более нежного к собственным нервам. Сажусь в кресло у окна, поджав ноги, чашка греет ладони, и впервые за три дня мне не хочется никуда бежать — ни к самолету, ни к нему, ни от себя самой.
Стук в дверь раздается внезапно, разрывая тишину так резко, что чай едва не выплескивается мне на колени. Не тот осторожный, вежливый стук, каким утром стучал Элайджа — у того была пауза перед каждым ударом, будто он спрашивал разрешения даже у самой двери. Этот тяжелее, увереннее, с коротким интервалом между ударами, словно человек точно знает, что имеет право находиться по ту сторону.
Сердце подскакивает и застревает где-то под ключицей. Я ставлю чашку на подоконник — руки чуть подрагивают, расплескивая каплю на дерево, — и встаю, но иду не сразу: несколько шагов отделяют меня от прихожей, и я прохожу их медленно, будто через воду. Ладонь сама ложится на грудь, туда, где колотится сердце, пытаясь, видимо, удержать его на месте.
Я останавливаюсь у двери, не поднимая руку к замку, и слушаю. Стук повторяется — на этот раз с коротким, почти нетерпеливым нажимом, от которого по дереву проходит легкая дрожь. За дверью молчание, то плотное молчание человека, который ждет и не собирается уходить.
Я стою неподвижно, не решаясь ни отступить, ни открыть, и в этой секунде, растянутой до предела, мне кажется, что вся моя жизнь за последний месяц уместилась между двумя ударами чужого кулака по дереву.
Глава 15
Ручка двери поворачивается сама — не разумом, а той немой памятью ладони, которая помнит ожоги, но все равно тянется к огню.
Металл щелкает. Узкий зазор, вдох уличного сквозняка, принесшего запах мокрой хвои и автомобильных выхлопов с Четвертой авеню, — и дверь распахивается настежь.
Джейсон стоит на пороге.
Не тот призрак, что приходил на рассвете судить меня и прощаться. И не холеный генеральный директор с обложек деловых изданий. Перед ним нет зонта. Ворот темно-серого пальто поднят кое-как, одно плечо насквозь потемнело от дождя, волосы спутаны и прилипли ко лбу, а в темных, глубоко запавших глазах нет прежней стеклянной неподвижности. Там горит что-то лихорадочное, тяжелое, не знающее пощады — в первую очередь к самому себе.
Он не спрашивает разрешения войти. Он делает шаг через порог, и воздух в коридоре сжимается, уступая место его присутствию. Запах шерсти, мокрого табака, холодной кожи и того невыносимо родного тепла, от которого у меня под ребрами немедленно начинает ныть заживающая рана.
Дверь захлопывается за его спиной. Он сам толкает ее назад локтем, не оборачиваясь, не отрывая взгляда от моего лица.
— Ты не уехала, — говорит он.
Это не вопрос. Это констатация, произнесенная так глухо, будто он потерял голос, пока ехал сюда через вечерний город.
— Чемодан в шкафу, — мой голос звучит тише, чем я рассчитывала, но я держу его на весу, не позволяя сорваться на шепот. — На верхней полке. Я закрыла сайт авиакомпании десять минут назад.
Джейсон смотрит на меня долго, страшно долго. Его взгляд скользит по моим босым ногам, по домашним брюкам, по ключицам, где судорожно бьется жилка, и останавливается на глазах. Никакой защиты. Никакой Алессии с ее выверенными жестами тосканской аристократки. Мы стоим друг перед другом в тесной прихожей, раздетые до мяса, без брони и титулов, и эта нагота обжигает сильнее любого прикосновения.