Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я нарушила собственную клятву в ту самую ночь, когда получила все доказательства того, что он тоже был жертвой. Какая ирония — я собиралась уничтожить виновного и влюбилась в невиновного, которого всю жизнь считала частью преступления.

Рука Джейсона чуть сжимается во сне, будто он чувствует, что я ускользаю мыслями куда-то далеко, и притягивает меня обратно одним этим неосознанным движением. Я замираю, боясь, что он проснется и увидит мое лицо прежде, чем я успею вернуть ему привычную маску. Но он не просыпается. Дыхание остается ровным, доверчивым, таким, каким бывает только у человека, который на эту ночь поверил, что рядом с ним безопасно.

Безопасно. Вот что страшнее всего. Я — самая большая опасность, какая только может лежать рядом с ним этой ночью, и он спит, положив руку мне на плечо, будто я — тихая гавань, а не корабль, который приплыл, чтобы его потопить.

Я закрываю глаза, пытаюсь представить завтрашнее утро, Милан, второй запрос на проверку легенды, документы Вестпорта, терпеливо ждущие своего часа на столе. Пытаюсь представить, как произношу вслух фразу вроде «меня зовут не Алессия», и чувствую, как внутри все обрывается от одной мысли об этом разговоре, которого, может быть, никогда не случится, а может быть, случится слишком скоро.

Дождь за окном не стихает. Он становится фоном, на котором единственная ясная мысль звучит без прикрас, без итальянской иронии, которой я обычно укрываюсь от самой себя:

обратной дороги нет.

Я смотрю в темноту, туда, где капли на стекле множатся и исчезают, и понимаю, что впервые не знаю, что буду делать завтра.

Глава 10

Я просыпаюсь от холода, который медленно и неотвратимо заполняет правую половину постели.

Глаза еще закрыты, но тело уже знает правду: рука инстинктивно ищет чужое присутствие, скользит по гладкому египетскому хлопку и натыкается на пустоту. Там, где еще несколько часов назад тяжело и ровно дышал мужчина, осталась лишь едва уловимая вмятина на подушке да остывающее тепло, тающее с каждой секундой, точно дыхание на морозном стекле.

Он ушел до рассвета. Разумеется. Без записок, без звука закрывающейся двери, со скользящей выучкой человека, который годами оттачивал механику тайных исчезновений. Ему нужно было успеть пересечь сонный, умытый ночной сыростью город, подняться по каменным ступеням особняка над заливом, снять пальто в прихожей и войти на кухню ровно в тот момент, когда экономка выставит на мраморный островок первый утренний кофейник. К Элеоноре. Туда, где его жизнь аккуратно подшита к семейным гроссбухам и скреплена печатями приличий.

Я открываю глаза. Комната залита тем же бесстрастным сиэтлским полусветом — серым, плотным, как разбавленное молоко. Дождь снаружи стих, оставив на стекле тысячи мелких капель, в каждой из которых отражается кусок мутного неба двадцать первого этажа.

Воздух в спальне пахнет им. Кедр, влажная шерсть свитера и тот неуловимый, горьковатый аромат усталости, который не смыть никаким мылом. Моя собственная кожа пахнет им. Я подношу ладонь к лицу, вдыхаю этот запах и чувствую, как под ребрами разливается глухая, тянущая тошнота — физиологический ответ организма на катастрофу, которую рассудок пока отказывается классифицировать.

«Великолепно, Алессандра, — говорю я себе, глядя в высокий лепной потолок. — Безупречный ход. Четыре года стратегического планирования, шестьдесят месяцев жесткой дисциплины, безукоризненно созданная биография, сотни тысяч евро, вбитые в легенду, и все ради того, чтобы встретить рассвет брошенной любовницей в чужой постели, считая секунды до того, как чужой муж нальет кофе законной жене».

Сухая, выверенная годами ирония — мой верный панцирь, мое любимое оружие самозащиты — звучит в голове тупо и фальшиво. Словно дребезжащая жестянка. Она больше не режет. Она даже не защищает. Это открытие пугает меня сильнее, чем перспектива провала всей операции: цинизм, служивший мне амортизатором против боли с семи лет, внезапно испарился, оставив меня абсолютно голой перед собственным отражением.

Я заставляю себя подняться. Тело ноет странной, незнакомой тяжестью — смесью из физической близости и нервного истощения. Ноги ступают на прохладный паркет. Не надевая халата, прямо в тонкой сорочке, я иду в гостиную. Здесь все замерло в той же немой неподвижности: два недопитых бокала на столике, скомканная салфетка, брошенная на полку папка.

Я подхожу к рабочему столу, решительно включаю ноутбук и открываю зашифрованный раздел.

Папка Лоуренса Коула. Десятки отсканированных документов: схемы офшорных проводок, переуступки прав требований, закрытые протоколы ликвидационных комиссий двадцатилетней давности. Бумаги, которые должны были стать погребальным саваном для Элеоноры Харди. Я смотрю на таблицы, на суммы, на даты — черные строки на белом фоне, призванные восстановить справедливость, вернуть долг, выжечь имя Росси из позорных списков банкротов.

Бумаги мертвы. Они не пульсируют. Они не пахнут дождем и не сжимают твою руку в темноте так, словно ищут спасения от медленного удушья.

Мой взгляд помимо воли соскальзывает с экрана правее. Туда, где на полированном дереве стоит небольшая рамка. Старая журнальная вырезка пятнадцатилетней давности. Молодой Джейсон Харди запрокинул голову и смеется — открыто, яростно, так, будто весь мир лежит у его ног и никогда не посмеет потребовать платы.

Я обещала себе убрать ее. Обещала перед сном, обещала, когда собирала документы в сейф, обещала каждую минуту, пока он лежал рядом со мной. Рука тянется к фотографии. Пальцы касаются гладкого стекла, очерчивают смазанный контур его щеки, линию челюсти, которая за эти годы заострилась, покрылась сеточкой мелких трещин, но сохранила ту же упрямую кость.

Я не убираю ее. Опять. Оставляю стоять на краю стола, лицом к серому окну, лицом к городу, который методично перемалывает нас обоих.

«Ты жалка», — констатирует внутренний голос, но в нем нет прежней командирской строгости. Только усталость.

На столе оживает телефон. Короткий зуммер заставляет меня вздрогнуть, пальцы отдергиваются от рамки, словно обжегшись.

Экран вспыхивает. Элайджа Монро.

«Доброе утро, Алессия. Если ты уже разделалась со своим обязательным утренним эспрессо, буду рад перехватить тебя на полчаса в "Мерсере". Есть пара мыслей по поводу местного колорита, которые лучше озвучить вживую. Около одиннадцати?»

Я перечитываю текст дважды. Элайджа никогда не пишет просто так. За его легким, чуть богемным фасадом успешного архитектора скрывается безупречная социальная антенна: он улавливает малейшие колебания атмосферы задолго до того, как барометр покажет падение давления. Слишком нейтральный тон. Никаких шуток про погоду, никаких восклицательных знаков, которыми он обычно щедро пересыпает сообщения.

Он что-то знает? Или просто почувствовал?

Я смотрю на часы: девять пятнадцать. Времени в обрез. Нужно принять душ, смыть с себя этот запах, уложить волосы в строгую, не допускающую двусмысленностей прическу, надеть деловой костюм, натянуть маску уверенной в себе европейской хищницы и выйти в город. Теперь мне придется удерживать равновесие на канате перед двумя мужчинами одновременно: один держит меня за сердце, второй внимательно присматривается к моим страховочным тросам.

Пальцы быстро выстукивают по стеклу экрана: «Звучит интригующе, Элайджа. В одиннадцать буду на месте».

Я откладываю телефон, закрываю ноутбук и иду в ванную. Горячая вода бьет по плечам, но согреть то, что замерзло внутри этой ночью, она не в силах.

* * *

Кофейня «Мерсер» спрятана в полуподвале викторианского кирпичного здания на границе делового центра. Здесь пахнет обжаренными зернами эфиопского кофе, старым деревом и мокрыми зонтами. Внутри полумрак, гудят винтажные медные кофемашины, а за маленькими столиками сидят люди, чей доход обычно исчисляется семизначными цифрами, хотя одеты они в растянутые кашемировые свитеры и потертые джинсы. Сиэтлский шик: казаться проще, чем ты есть, чтобы никто не догадался, сколько ты стоишь на самом деле.

26
{"b":"982672","o":1}