Литмир - Электронная Библиотека
A
A

«Милан. Проверь».

Одно слово я понимаю наверняка: проверь. Второе не разобрала.

* * *

После второго тоста я выхожу в курительную — не курить, у меня есть только мятная жвачка, но мне нужна комната, в которой меньше света. Курительная здесь называется библиотекой: два ряда книг по стенам, камин с нетопленым дубом, три кресла. Я оказываюсь там не одна — дверь на террасу распахнута, оттуда идет холод, мокрый запах коры и камня, и на пороге стоит Джейсон Харди, спиной ко мне, и дышит этим воздухом.

Я могла бы уйти. Я стою ровно одну секунду и не ухожу.

— Вы знаете, что она за вами следит? — спрашиваю я.

Он не оборачивается.

— Кто?

— Ваша жена. — Я подхожу на шаг, встаю подле двери, но не выхожу. — Она подходила ко мне. Спрашивала про вас. И она посмотрела на нас за столом.

Он поворачивает голову, наконец. Лицо у него в полутьме, свет из библиотеки ложится полосой на лоб.

— Элеонора никого не преследует, — говорит он тихо. — Она ведет учет. Это разное.

— Это одно и то же.

— Не для нее. — Он отступает от двери, и я оказываюсь между ним и холодом. — Она не думает о вас как о человеке. Она думает о вас как о переменной в моем положении. У нее это место пустое уже года три.

Дождь шумит ровно, широко. Я стою в двух шагах от него и чувствую лавровый холод от улицы, шерсть его пиджака, запах виски, которого сегодня не было, — значит, пил утром, до того, как прийти.

— А вы? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня.

— Что я?

— Вы думаете обо мне как о переменной? Или как о человеке?

Вопрос выходит раньше, чем я успеваю его остановить, и все, что происходило до этой минуты — двадцать лет, тысяча страниц досье, три недели в этом городе, — выстраивается за спиной одной стеной, а впереди стоит этот человек с мокрыми от дождя волосами и молчит.

Он молчит долго. Свет фонаря проходит по его лицу и уходит.

— Я думаю о вас, — говорит он просто. — Это само по себе в моей жизни проблема.

Он делает шаг и оказывается ближе, чем нужно: не прикоснулся, нет, только воздух между нами сжался до размера ладони, и я слышу, как от него идет тепло, и я не отступаю, и это мое решение, и я знаю, что принимаю его неправильно.

— Не надо, — говорю я.

— Знаю, — говорит он. — Не надо.

Он не двигается. У меня в горле сухо; я держу бокал, которого давно нет в руке, — я вижу, что рука пуста, и это выглядит почти смешно, если бы кому-то было видно. Его взгляд идет от моего лица к ключице, к тому месту на шее, где бьется жилка. Я позволяю себе стоять в этом взгляде. Я решаю стоять в нем до конца, как стоят под слишком горячей водой: пока не станет невыносимо.

И тогда за спиной, где-то далеко, в конце коридора, в зале, где шумит аукцион, — сталь в голосе, без нажима:

— Джейсон.

Мы не отпрянули. Мы сделали хуже: мы оба одновременно повернули головы к двери, как двое, которых поймали за одним и тем же занятием, а это самое заметное движение из всех возможных.

В проеме стоит Элеонора, держа в руке два бокала с водой.

— Твое место за восьмым столом, — говорит она. — Аукцион. Ты обещал выкупить лот от того имени, которое не назовут, или как ты это называешь.

Он не отвечает сразу.

Он смотрит на меня секунду — извинение, согласие, отказ, я не разберу, и вспоминать нам обоим придется долго, — и уходит к ней в коридор.

Я остаюсь в курительной одна. За окном дождь, ровный, сиэтлский, без обещаний. На секунду становится очень тихо: слышно, как в камине рядом дышит труба и как где-то в зале смеются, коротко, не с моей сцены. Элеонора не подошла. Она дала нам ровно тридцать секунд и назвала имя, как называют породу собаки. И в этом было послание точнее любого: я знаю, что там происходит, и мне нет нужды это прекращать. Мне достаточно сказать, и все пойдет так, как я решила.

* * *

Я уезжаю через двадцать минут: почтительно, с благодарностью, с улыбкой.

Из передней, где забирают пальто, видно весь зал до конца: Элеонора у рояля, с бокалом, лицо повернуто к мужу, рука лежит на его предплечье. Джейсон говорит с кем-то; он не смотрит в сторону передней, и это отдельная милость, которую я принимаю.

Такси ждет на дороге внизу. Пока я иду, я думаю одну вещь: она уже поняла про меня все, что ей нужно было понять с моей фамилией и моим именем. Что к этому привело? Хозяйская оговорка: я сегодня дважды назвала вслух имя «Джейсон» слишком легко. То, что я, никому не известная итальянка из Флоренции, за три недели обедала с Элайджей, сидела за ужином у третьего стола и почти сразу получила доступ к бумагам компании. Элеонора такого не пропустит.

Я могла бы сказать себе, что план все еще стоит. Но план не стоит. План треснул, и трещина идет ровно через мужа Элеоноры, потому что вместо цели там теперь стоит человек, о котором я думаю вполоборота, ночью, в темноте, и он это чувствует, и это утекает у меня из рук.

Мимо проезжает машина, свет фар мажет по мокрому асфальту, я сажусь и называю водителю адрес. Такси трогается. За стеклом уплывает особняк на холме, и оба ряда теплого света, и я знаю, что через час там скажут, что вечер удался, и что немалую часть счета придется оплатить мне.

Что у меня остается?

То, что она насторожена, — я узнала это точно, у стекла, где мы стояли лицом в отражении. Что она ищет, откуда ей знакомо мое имя.

И то, что она никогда не сдавала назад — в ее породе этого нет.

Многие годы я шла к этому дому. Сегодня я в нем была. Завтра я должна быть быстрее.

Глава 7

Сообщение приходит в девять сорок утра — в то время, когда я сижу у окна с первым кофе и слежу, как город просыпается под мелким, ни к чему не обязывающим дождем. Сиэтл просыпается неохотно, как человек, которого разбудили раньше срока: нехотя зажигает окна, тянет паромы через серую воду, вздыхает тормозами на мостах.

Телефон вибрирует на подлокотнике. Я смотрю на экран.

«Есть детали, которые не стоит обсуждать в переговорной. Завтра, восемь вечера. Я заеду. Дж.»

Я читаю это трижды. Не потому, что не понимаю — потому что отмечаю. Нет фамилии ассистента, нет «мистер Харди просил передать», нет формальной обертки. Он написал сам. И не спросил — предложил. Разница принципиальная: вопрос оставляет мне право отказаться и ждет ответа, утверждение оставляет мне право отказаться и не ждет ничего. Второе сильнее. Второе говорит: он знает, что я приду, и не боится этого знания.

Я должна была ответить через час. Холодно, с паузой, в рабочем регистре: «Подтверждаю. Восемь». Вместо этого я отвечаю через четыре минуты: «Хорошо. Восемь».

Четыре минуты. Я фиксирую это так же, как фиксирую трещину на витраже или измятый рукав. Данные есть данные, даже когда они обо мне.

Весь день я работаю — разбираю второй пакет документации, отвечаю аналитикам, сверяю цифры, которые станут моей сетью, когда придет время тянуть. Работа идет ровно, как идет всегда. Но где-то на периферии, в том слое головы, который никогда не выключается, крутится другое. Элеонора. «Алессия — необычное имя. Я сегодня весь вечер вспоминаю, откуда оно мне знакомо. Уверена, вспомню».

Она будет искать. Люди ее породы не бросают фраз — они оставляют их работать. Я сделала все, что положено: позвонила в Милан, Риккардо подтвердил легенду до последней запятой, юристы перепроверили бумажный след. Конструкция стоит. Но с субботнего вечера я живу с ощущением тонкого, ровного звука — так трещит лед под ногой, когда идешь по нему уверенно и знаешь, что уверенность ничего не весит.

«Милан. Проверь» — прочитала я по губам ее служащей. Проверит.

И все равно — вечером я возьму сумку и пойду к машине.

Вечером, собираясь, я стою перед открытым шкафом дольше, чем стояла когда-либо за эти три недели. Рука сама тянется к графитовому — доспехи, правильный цвет, ни одного лишнего сообщения. Рука останавливается. Ниже висит темно-зеленое — глубокое, почти бутылочное, то, которое я купила в Милане два года назад, ни для кого и ни для чего. Алессия Ди Джованни не носит зеленый. Алессандра — всегда. Я беру зеленое и не анализирую это. Есть вещи, которые лучше оставлять непроанализированными — иначе они перестают работать.

16
{"b":"982672","o":1}