Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Элеонора идет к своему месту через весь зал. Когда она движется, видно, что не смотрит ни на кого, кроме тех, кому кивает: два легких кивка, один теплый, один — с улыбкой, продолжающейся ровно шаг. Служащая приставляет стул. Она садится, и это тоже отрепетировано: не первая, не последняя, а ровно в тот момент, когда гости уже рядом со своими местами.

Джейсон приходит к нам, а не к восьмому столу.

Я вижу его раньше, чем он меня. Сначала — широкие плечи, темный костюм, галстук, который он надел сегодня; в лице — та же собранность, что и в офисе, только сегодня к ней добавлена одна вещь, которую я не могу назвать точно: движение куда-то, которого он не хотел. Он здоровается с двумя мужчинами у колонны, отвечает одним словом, идет дальше. Мы за одним столом. Это я знаю уже по своей рассадке: карточка с его именем лежит наискось от моей, через букет. Он видит меня издалека — и не делает ни одного лишнего движения. Ни удивления, ни радости, ни извинения. Просто идет к стулу, садится, разворачивает салфетку.

— Алессия, — говорит он, ровно на два тона тише, чем говорит обычно.

— Джейсон.

Что-то происходит у меня между лопатками. Это не разочарование и не радость, это тот специфический холодок, который бывает, когда человек, о котором ты думала в темноте, оказывается в двух метрах от тебя при всех.

* * *

Первый тост — за фонд. Второй — за попечителей. Говорит председатель совета, говорит благотворительница в алом, говорит человек из банка, и все они произносят слова, которых я не слушаю, потому что слушаю другое: тон.

Джейсон ест мало. Вилку держит правильно, но кладет ее дважды, так и не донеся, — привычка человека, который ел за этими столами сорок раз и ни разу не хотел. Пьет воду. Я ждала виски, его виски, который здесь приносят без вопросов, и отсутствие виски говорит больше, чем его присутствие: сегодня он держит себя при посторонних.

Мой сосед слева — председатель комитета по наследию, шестидесяти пяти, с узким лицом и длинными пальцами. Мы говорим о камне. Про настоящий камень, кладку и известковый раствор, и он оживляется — не потому что я знаю много, а потому что я задаю вопросы, на которые интересно отвечать. Он забывает спросить, откуда я и чем занимаюсь. Это высшая форма принятия: когда о легенде не спрашивают, потому что она не нужна. Через два стула от меня — женщина из банковского мира, которая трижды повторяет, что знает Джейсона с университета. Еще у одного, кажется, длинный список акций в медицинских компаниях. И между всеми ними, в самом центре, — букет, за которым я вижу Элеонору Харди, когда поворачиваю голову.

Она наблюдает за залом.

Не за мной, я это понимаю почти сразу. Она ведет вечер как дирижер — локтем, взглядом, кивком. Когда официант меняет блюдо, она показывает ему пальцем: этому нужно раньше, у того бокал пустой. Один раз поднимает ладонь на уровне плеча, и через минуту служащая фонда уже идет в другой конец зала. Я умею читать таких людей. Это лучший тип противника — тот, который считает себя ответственным за порядок вещей.

Потом, между двумя переменами блюд, происходит вот что.

Я поворачиваюсь к Джейсону с какой-то фразой — про фонд, про камень, про то, что в этом городе доски на террасе темнеют от одного сезона, — и что-то в моей руке (я держу бокал, и не смотрю в сторону) приводит к тому, что он на секунду наклоняется ко мне через стол. Ничего особенного, жест гостей за большим столом: он показывает мне на лепнине, в углу у окна, деталь, о которой шла речь.

Он говорит вполголоса, у самого моего виска:

— Вот эта — новая. Все остальное подлинное.

От него пахнет шерстью и холодом улицы: он выходил, пока подавали суп. Голос низкий, чуть с хрипотцой, и он говорит это не для гостей, а мне — как говорят вещь, которая никому другому не нужна. Я вижу его руку на белой скатерти: крупную, с запонкой из мутного серебра, вижу, что у него сбит угол ногтя.

Я отвечаю тоже тихо, наклоняясь чуть:

— И вы предпочли бы, чтобы она была старой.

Он смотрит на меня искоса, и в глазах у него — то, что было в баре в четверг: двое против общего стола, на минуту.

— Да, — говорит он.

Он отстраняется первым. Я — секундой позже. Но секунды достаточно.

Я чувствую это спиной — не взглядом, а спиной, как чувствуют чужое внимание на затылке. Элеонора Харди за восьмым столом повернула голову. Медленно, по ходу разговора, с которым к ней обращаются. И эта голова остановилась ровно в ту секунду, когда мы с Джейсоном отпрянули друг от друга над белой скатертью и букетом лилий. Я не оборачиваюсь. Я подношу бокал к губам, чтобы дать рукам дело, и слушаю, как кровь стучит в горло с частотой, которая меня не устраивает.

— Работа, — говорит сосед справа, человек с медицинскими акциями, и не спрашивает — утверждает.

— Работа, — соглашаюсь я.

* * *

После десерта гости встают. Это правильно, потому что после десерта начинается аукцион, и все двигаются к роялю, и полтора часа рассадки распадаются на сто маленьких сцен, которыми управлять невозможно, — а я именно за ними и пришла.

Я беру шампанское, которого не пью, и иду в южную сторону, откуда видно террасу: за стеклом мокрые перила, свет фонарей, темные деревья, и дождь наконец начался по-настоящему, стеной, шумно.

— Мисс Ди Джованни.

Она подходит с левого плеча. Я слышу ее раньше, чем вижу — духи, ирис и что-то сухое, древесное, и голос на той же низкой ноте, что за ужином.

— Миссис Харди.

— Элеонора, — говорит она. — Здесь все на именах, это неформальный вечер.

Она делает шаг и становится рядом со мной, плечом чуть позади моего; мы обе смотрим в окно на террасу, на дождь. Так разговаривают заговорщики и так разговаривают следователи. Разница только в лице, которое смотрит на тебя в отражении стекла.

— Я хотела спросить, — говорит она. — Как вам Джейсон?

Вопрос прямой, как удар в пах, и именно поэтому я его ждала.

— Он умен, — говорит Алессия. — И, кажется, устал больше, чем показывает.

— Он всегда устает больше, чем показывает, — говорит Элеонора. — Это его особенность. Знаете, есть люди, которых усталость делает мягче, а есть те, которых она делает дальше. Он из вторых.

В стекле я вижу ее отражение: лицо не двигается, только подбородок чуть опущен. Она говорит о муже как о погоде в другом городе. Я ждала услышать в этом голосе ревность. Я жду ревность, как ждут удар — с тех самых пор, как прочитала в программке ее фамилию.

Ничего. И от этого мне становится хуже, чем было бы от ревности.

— Дальше? — переспрашиваю я.

— С ним бывает трудно договориться о важном, — говорит она. — Про малое он уступчив. Про важное — нет. Если вам нужно от него что-то стоящее, вам придется запастись временем.

Она поворачивает голову, и мы наконец смотрим друг на друга прямо, без стекла и без отражения. Платье из серого шелка, жемчуг, ровные брови, никакой косметики поверх нужного минимума. Ни одной трещины. Я ищу в этом лице хоть что-то — зависть, которую я пришла искать, узнавание, вину — и не нахожу ни грамма. Есть только ровная, спокойная работа очень точного человека.

— Время у меня есть, — говорю я.

— Вижу, — говорит Элеонора. — Флорентийцы вообще терпеливы. Ваши соотечественники работали над одной из наших реставраций — часовня в Олимпии. Пять лет. Ни один срок не сдвинулся. — Улыбка, ровно на два миллиметра. — Это я запомнила.

И это все. Она разворачивается и уходит — спокойно, не спеша. Два шага. И на третьем говорит негромко, без оборота:

— Алессия — необычное имя. Я сегодня весь вечер ищу, откуда оно мне знакомо. Уверена, найду.

* * *

Еще на ужине, между переменой блюд, я поймала эту минуту и не успела ее удержать. Женщина из фонда подходит к Элеоноре с планшетом, наклоняется — я вижу это боком, из-за хрусталя третьего стола, — и говорит что-то короткое. Два слова.

Я читаю по губам, потому что умею, потому что тренировалась, потому что в аэропорту однажды двадцать минут смотрела в спину человека, который проверял мой багаж, и с тех пор умею читать с шести метров.

15
{"b":"982672","o":1}