— И что она ответила?
— Сказала: «Не забудь купить теплое пальто. В Сиэтле скверный климат для тех, кто привык к тосканскому солнцу». А потом заплакала. Впервые за двадцать четыре года — тихо, без надрыва, как плачут, когда тяжелая ноша наконец падает с плеч на землю.
Я поднимаю глаза и смотрю на темную воду залива за стеклом двадцать первого этажа.
— Алессия Ди Джованни умерла, Джейсон. Ее больше нет. Юристы в Милане закроют фонд до конца месяца. Мне придется начинать все с нуля. Под своим настоящим именем. Дочь банкрота, без рекомендаций, без кредитной истории в американских банках, с полупустым чемоданом и плохим знанием местных налоговых кодексов.
— Звучит как ужасный инвестиционный план, — шепчет он, наклоняясь к моим губам.
— Худший из всех, что я составляла за свою жизнь, — соглашаюсь я.
Его губы накрывают мои — мягко, глубоко, не торопясь. В этом прикосновении нет лихорадочной страсти катастрофы. В нем есть тяжелое, спокойное, упрямое обещание двух людей, которые знают цену каждому общему вдоху.
Дождь за окном стихает. Небо над Пьюджет-Саунд начинает светлеть у горизонта, наливаясь холодным, прозрачным серебром раннего ноябрьского рассвета.
* * *
Шесть месяцев спустя.
Запах сосновых опилок, кедровой стружки и костяного клея въедается в кожу так глубоко, что его не смыть никаким туалетным мылом. К нему привыкаешь за две недели, и потом, выходя в город, начинаешь задыхаться от стерильного запаха кондиционированного воздуха и бензина.
Я стою у широкого верстака из толстого дубового бруса.
На мне грубый холщовый фартук с медными заклепками на карманах, рукава белой льняной сорочки закатаны до локтей, на правом указательном пальце — плотный кожаный наперсток. На столе передо мной лежит заготовка для обшивки борта небольшой двенадцатифутовой прогулочной шлюпки: полосы темно-коричневой юфти растительного дубления, пропитанные воском и рыбьим жиром, тяжелые латунные гвозди с широкими шляпками и старый сапожный нож с наборной рукоятью из яблони.
Ворота ангара распахнуты настежь.
Прямо перед нами — вода канала Салмон-Бей. Серая, живая, подернутая мелкой рябью от проходящего мимо рыболовецкого сейнера. На том берегу темнеют верхушки влажных елей, а над ними висит то самое небо Сиэтла — высокое, разорванное полосами чистого голубого света, сквозь которые пробивается редкое, холодное майское солнце.
В дальнем углу мастерской гудит ленточная пила.
Звук глухой, вибрирующий, пахнущий свежим деревом. Джейсон выключает станок, и полотно с шипением замирает. Он смахивает ладонью желтые опилки с шершавой кедровой доски, проводит пальцами по срезу, проверяя угол фаски, и поворачивается ко мне.
На нем потертые джинсы, запачканные серой грунтовкой, и старая синяя фланелевая рубашка с закатанными рукавами. Волосы отросли, в висках прибавилось седины — жесткие серебряные нити блестят на солнце, — но в плечах нет прежней сгорбленности, а на щеках под густой щетиной играет здоровый, обветренный румянец человека, который проводит на сквозняке по десять часов в день.
Он подходит к моему верстаку, вытирая руки о ветошь.
— Третий шпангоут встал идеально, — говорит он, опираясь ладонями о край дубовой столешницы. — Если закончим обшивку транца до пятницы, на следующей неделе можно спускать на воду для ходовых испытаний. Заказчик из Олимпии звонил утром — готов внести остаток аванса наличными.
— Заказчик из Олимпии подождет до субботы, — я не отрываю взгляда от шва, методично пробивая пробойником отверстие под следующий стежок. — Масло на транце должно сохнуть сорок восемь часов при такой влажности. Иначе через два месяца на соленой воде кожа встанет колом и потянет за собой крепеж. Твой отец никогда не торопился со сборкой кормы.
Джейсон замирает. В его глазах вспыхивает то самое выражение, ради которого я готова стоять у этого верстака до темноты: смесь тихого удивления, благодарности и глубокого, спокойного тепла.
— Мой отец был упрямым ослом, — говорит он тихо, обходя верстак и становясь у меня за спиной.
Его руки — шершавые, пахнущие смолой и металлом — ложатся мне на талию поверх холщового фартука. Он притягивает меня спиной к своей груди, утыкаясь носом в изгиб моей шеи, прямо под распущенными волосами. Я чувствую жар его тела через слои ткани, чувствую тяжелый, надежный ритм его сердца, стучащего ровно и уверенно у меня между лопаток.
— Ты устала, — шепчет он мне в ухо.
— Нет. Шов идет ровно. Осталось три фута.
— Брось шило, Алессандра. Вода уходит. Отлив через полчаса.
Я опускаю инструмент на дерево. Опираюсь затылком на его плечо, закрываю глаза и делаю глубокий, медленный вдох.
Запах смолы. Запах моря. Запах мужчины, ради которого я отказалась от имени, от мести и от легкой жизни.
На стене мастерской, прямо над верстаком, приколота кнопкой к неоструганной балке та самая пожелтевшая журнальная вырезка. Смеющийся двадцатипятилетний парень на фоне озера Вашингтон. Бумага выцвела от солнца, уголок загнулся от сырости, но смех остался прежним.
Рядом с ней — небольшая деревянная бирка, вырезанная вручную из кедровой щепы. На ней черным маркером выведено простое название нашей маленькой судоремонтной мастерской, зарегистрированной в округе Кинг три месяца назад:
«Rossi Hardy. Boatbuilders».
Наш первый заказ — реставрация старого деревянного катера тридцать шестого года — стоит на кильблоках посреди ангара. Работы еще на полгода. Денег едва хватает на оплату аренды земли и покупку дубового бруса. Вчера нам отказали во втором кредите в местном банке, потому что кредитная история бывшего генерального директора крупного холдинга до сих пор находится под надзором конкурсных управляющих. Моя мать во Флоренции до сих пор звонит каждое воскресенье и с тяжелым вздохом спрашивает, не забыла ли я, как выглядит сухое белое вино в хрустальном бокале.
Ничего не стало просто.
Ничто не далось даром.
Прошлое не исчезло — оно стоит за нашими спинами тяжелыми тенями старых грехов, напоминая о себе то газетной заметкой о продаже особняка Элеоноры на аукционе, то случайным взглядом кого-то из бывших знакомых на набережной Балларда, то ноющей болью в пальцах после десяти часов работы с толстой кожей.
Но когда Джейсон разворачивает меня в своих объятиях, когда его пальцы поднимают мой подбородок, а его темные, ясные глаза смотрят прямо в мои зрачки — в этом мире не остается места для сомнений.
— Идем на пирс, — говорит он, касаясь губами кончика моего носа. — Сальваторе прислал нам термос с супом из моллюсков и бутылку молодого вина из Пульи. Сказал, что если мы не съедим это горячим, он придет сюда с веслом и лично утопит нашу шлюпку в канале.
Я тихо смеюсь — легко, открыто, запрокинув голову, так, как смеются только свободные люди, у которых больше нет тайн от самих себя.
— Идем. Сальваторе нельзя злить. Он слишком долго репетировал этот обед.
Мы выходим из ангара на деревянные мостки старого пирса.
Солнце пробивает серую пелену облаков над заливом Пьюджет-Саунд, рассыпая по воде миллионы ослепительных золотых искр. Ветер с океана приносит запах соли, водорослей и свободы — терпкой, трудной, настоящей свободы, у которой нет цены, потому что за нее уже заплачено сполна.
Джейсон садится на край дощатого настила, свесив ноги к воде, и протягивает мне руку.
Я вкладываю свои пальцы в его ладонь. Кожа к коже. Шрам к шраму. Навсегда.
А над Сиэтлом, умытым весенним светом, впервые за долгие месяцы не идет дождь.