* * *
Мы сидим на полу у панорамного окна.
Паркет холодный, но Джейсон стащил с кровати тяжелый шерстяной плед, расстелил его прямо у плинтуса и усадил меня между своих колен, притянув спиной к своей груди. Его руки сомкнуты у меня на животе — тяжелый, надежный замок из переплетенных пальцев. Его подбородок упирается мне в макушку, и я чувствую мерный, глубокий ритм его дыхания, ставший, наконец, ровным.
За стеклом город медленно погружается в глубокую ночь. Огни на мостах размыты дождем в длинные рубиновые и золотые полосы, по черной воде залива ползет сонный паром, мигая зеленым ходовым огнем.
На полу рядом с нами лежит раскрытая папка с документами. Не оружие. Просто листы бумаги, потерявшие свою ядовитую силу.
— Что с советом директоров? — спрашиваю я тихо, не поворачивая головы, глядя на отражение наших силуэтов в темном стекле.
Джейсон чуть крепче сжимает пальцы у меня на талии.
— Его не было, — отвечает он спокойно. — Вернее, он прошел без меня. В полдень я прислал секретарю свое заявление об отставке со всех постов и безоговорочном выходе из состава правления. Без парашютов. Без права обратного выкупа долей.
Я вздрагиваю, пытаясь обернуться, но его руки удерживают меня на месте — мягко, но непреклонно.
— Джейсон, ты отдал им компанию? Все двадцать лет работы?
— Я отдал им долги, Алессандра, — в его голосе нет ни капли сожаления, только та глубокая, звенящая пустота, которая наступает после долгой ампутации. — Элеонора думала, что загнала меня в угол. Она приехала в офис в одиннадцать, вызвала юристов семейного траста и собиралась подписать соглашение о передаче технологических активов под залог ее личных фондов. Классическая схема санации, которую она провернула с твоим отцом. Она ждала, что я приползу подписывать кабалу, чтобы сохранить кресло генерального.
Он делает паузу, и я чувствую, как его грудь вздымается в коротком, беззвучном смешке.
— Вместо меня в переговорную вошли федеральные инспекторы. Двое из комиссии по ценным бумагам и заместитель окружного прокурора.
Я замираю.
— Откуда?..
— Запрос по «Пьюджет-Меркантил», — произносит он, и его губы касаются моих волос на макушке. — Риккардо Форте сказал тебе правду утром: кто-то начал копать эти архивы за три месяца до твоего приезда. Только это была не ты. И не твои наемники.
— Кто?
— Я, — просто говорит Джейсон.
Я медленно поворачиваю голову, преодолевая сопротивление его рук, и смотрю ему в лицо снизу вверх. В полумраке его глаза кажутся спокойными и бездонными.
— Ты?
— Полгода назад, когда первые аудиты показали, что Элеонора выкачивает ликвидность из операционных счетов компании в свои делавэрские трасты, я нанял частную следственную группу из Сан-Франциско. Тех, кто не связан с тихоокеанским кланом Восс. Я дал им задание: поднять всю историю формирования первоначального капитала траста «Херитедж». Каждую проводку с девяносто пятого года.
Он откидывается спиной на тяжелую дубовую панель под подоконником, глядя на темные тучи за окном.
— Я искал рычаг против нее, Алессандра. Я хотел вырваться из этого брака. Но когда детективы принесли мне первые папки... я увидел в них имя Марко Росси. Увидел протоколы ликвидации верфи. Увидел, как подписи моего мертвого отца использовались для прикрытия фиктивных банкротств еще трех небольших предприятий на побережье. Я понял, что сижу на горе трупов. И что если я ударю по ней этим материалом, я уничтожу не только ее — я похороню память об отце и признаю себя соучастником.
— И ты спрятал их?
— Я держал их в сейфе в Балларде, — говорит он тихо. — Колебался. Трусил, как всегда. Искал компромисс: как бы уйти от Элеоноры, спасти компанию и не испачкаться в старой грязи. А потом в городе появилась ты. С теми же самыми вопросами. С тем же самым взглядом.
Он поворачивает лицо ко мне, и его пальцы нежно очерчивают контур моей скулы.
— Когда ты утром стояла передо мной в этой майке, босая, плачущая, и кричала мне в лицо про оторванное заячье ухо и мамины слезы в Такоме... что-то лопнуло внутри. Окончательно. Я вышел отсюда, сел в машину, поехал в Баллард, забрал из сейфа оригиналы расследований и отвез их прямо на Четвертую авеню, в здание федерального суда. Лично в руки старшему следователю отдела по борьбе с экономическими преступлениями.
У меня перехватывает дыхание. Я знаю, что означает этот шаг в американской правовой системе. Это не светский скандал. Это уголовное дело.
— Что с ней будет?
— С Элеонорой? — Он пожимает плечами, и в этом жесте нет злорадства — только сухое констатирование факта. — У нее лучшие адвокаты на побережье. В тюрьму она вряд ли сядет — возраст, статус, отсутствие судимостей, половина обвинений уйдет по срокам давности. Но с попечительским советом покончено. С фондами покончено. Лицензии трастов аннулируют до конца недели, счета заморозят в рамках обеспечения гражданских исков. Ей придется продать особняк на холме и уехать в Бостон к родственникам, чтобы не отвечать на вопросы репортеров у парадного входа. Она получила то, что строила двадцать пять лет: стерильное, ледяное одиночество.
— А ты? — мой голос дрожит, я сжимаю его запястье своими пальцами. — Джейсон, твоя подпись тоже стояла под теми документами! Тебя могут привлечь как соответчика!
Он улыбается — впервые за эти сутки открыто, слабо, той самой улыбкой из старой газетной вырезки, в которой проглядывает мальчик из лодочной мастерской.
— Я пошел на сделку со следствием, Алессандра. Полное раскрытие архивов в обмен на свидетельский иммунитет. Но цена есть. Я лишился прав на технологические патенты холдинга — они уйдут с молотка для покрытия долгов перед внешними кредиторами. У меня описали дом над заливом, счета, даже эту чертову машину цвета мокрого асфальта заберут в счет реструктуризации на следующей неделе.
Он наклоняется вперед, его лоб снова касается моего лба, и его пальцы переплетаются с моими.
— У меня остался ангар в Балларде. Старый склад, который был оформлен на имя матери и не попал под залоги траста. Тот самый, у канала, где пахнет сосновой смолой и кедровой стружкой. И около сорока тысяч долларов на личном депозите, которые юристы не успели заблокировать. Все. Империя Харди официально прекратила свое существование сегодня в два ноль-ноль после полудня.
Я смотрю на этого человека — разоренного, лишенного статуса, сброшенного с вершины делового олимпа Сиэтла на самое дно, с которого он начинал двадцать пять лет назад. На его лице нет отчаяния. На нем нет даже усталости, которая вымораживала его черты все эти недели.
Под слоями смытой брони проступило живое, спокойное, невероятно сильное мужское лицо. Лицо человека, который наконец-то выплатил свой главный долг и вышел из тюрьмы на чистый воздух.
— Сорок тысяч долларов, — медленно повторяю я, чувствуя, как на губах сама собой появляется легкая, сумасшедшая улыбка. — И ангар с запахом смолы.
— И старый верстак Томаса Харди, — добавляет он, чуть прищуриваясь, и в его глазах вспыхивает тот теплый, насмешливый огонек, который я так боялась потерять. — Станки придется покупать заново. На вторичном рынке. Без программного управления. Ручные.
— Я умею шить кожу вручную, — говорю я, поднимая подбородок. — Седельным швом. Двумя иглами навстречу друг другу. Шов не распускается, даже если перетереть одну нить. Меня учил старый мастер из Прато, который брал за обучение двадцать евро в час и бил по пальцам деревянной линейкой за каждый неровный стежок.
Джейсон смотрит на меня долго, не мигая, и его рука медленно гладит мои пальцы.
— А Флоренция? — спрашивает он тихо. — Твоя мастерская на виа Маджо? Квартира с видом на Арно? Риккардо Форте и твоя безупречная европейская жизнь?
Я опускаю взгляд на наши переплетенные руки.
— Мастерская останется матери. Она всегда принадлежала ей больше, чем мне. Вивьен справится — теперь, когда призрак отца больше не стоит у нее за спиной, она наконец-то сможет вздохнуть спокойно. Я позвонила ей три часа назад, Джейсон. Сказала, что остаюсь здесь.