Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Джейсон...

— Молчи, — его пальцы перемещаются на мою шею, большие пальцы ложатся на скулы, приподнимая мое лицо к свету тусклой лампы. — Дай мне сказать. Ты заставила меня вспомнить, каково это — дышать. Когда мы сидели у Сальваторе, когда ты смеялась над его пастой... я впервые за двадцать лет забыл, сколько стоят мои акции. Я смотрел на твой рот и думал только о том, как коснуться твоих губ. А когда ты легла со мной здесь, в этой комнате... я лежал в темноте, слушал, как ты дышишь, и молился, чтобы это утро никогда не наступило. Я знал, что ты что-то скрываешь. Я видел трещины в твоей легенде, слышал фальшь в разговорах о Форте. Но мне было плевать. Я готов был отдать тебе всю компанию, все акции, все чертовы серверы, лишь бы ты осталась.

Слезы застилают мне глаза, горячие, разъедающие, превращая его лицо в размытое, колеблющееся пятно.

— А когда Лоренцо назвал твое имя, — продолжает он, и его голос срывается, в нем пробивается та самая мука, от которой он бежал три дня, — земля ушла у меня из-под ног не потому, что меня раскрыли. Не из-за суда. Не из-за банкротства. Мне стало страшно, что все это — каждая секунда твоей нежности, каждый твой стон, каждый взгляд — было просто операцией. Что ты смотрела на меня, трогала меня, целовала меня — и видела перед собой только вора, укравшего верфь твоего отца. Что ты ненавидела меня каждую секунду, пока я сходил по тебе с ума.

Его лоб упирается в мой лоб. Тяжелый, горячий контакт. Мы дышим одним воздухом, прерывистым, коротким, обжигающим.

— Скажи мне, — выдыхает он прямо в мои губы. — Скажи мне сейчас, глядя в глаза, без Алессии, без твоих папок и без жалости: это все было ложью? Каждое прикосновение? Каждая ночь? Скажи — и я уйду. Клянусь, я закрою эту дверь и больше никогда не появлюсь в твоей жизни.

Я стою, задыхаясь от близости его тела, от запаха его дождя, от чудовищной, сокрушительной тяжести его исповеди. Мои руки поднимаются сами — медленно, преодолевая сопротивление страха, который сковывал меня четырнадцать лет, — и ладони ложатся на его грудь. Под тонкой сорочкой его сердце колотится с бешеной, неровной частотой, ударяясь о мои пальцы, как птица о прутья клетки.

— Ты дурак, Джейсон Харди, — шепчу я, и слезы, наконец, прорывают плотину, срываясь по щекам, капая на его пальцы, сжимающие мое лицо. — Какой же ты слепой, упрямый, истерзанный дурак...

Я делаю судорожный вдох, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в самую глубину его черных, расширенных зрачков.

— Ты хочешь знать правду о моей лжи? Слушай. Мой план умер в первый же вечер. В том проклятом баре на третьем этаже, когда ты сел напротив меня со своим виски и заговорил о дожде. Не как бизнесмен. Не как хищник. Ты говорил так, будто нес на плечах целый город, который медленно погружается под воду, и тебе некуда было его сгрузить.

Я судорожно сглатываю ком в горле, чувствуя, как с каждым словом с меня спадает последний слой брони, обнажая живое, кровоточащее мясо.

— Я приехала сюда с идеальной ненавистью. Я вываривала ее в себе с семнадцати лет, как яд. Я помнила каждую слезу матери, каждую неоплаченную квитанцию за больницу отца, каждый сантиметр нашей съемной миланской конуры. Я хотела уничтожить тебя. Я хотела растоптать твою жизнь так же методично и безжалостно, как Элеонора растоптала нашу. Я убеждала себя, что ты чудовище. Расчетливое, сытое, бессердечное чудовище.

Мои пальцы сжимают ткань его сорочки на груди, сминают ее, притягивая его ближе.

— А передо мной сидел изломанный человек. Человек, который помнил мастерскую своего отца, который тайком платил за лечение чужих жен, который не завел себе любовниц и не нажил друзей, кроме Элайджи, потому что никому не верил. Человек, который держал на себе фасад чужого благополучия, сгорая изнутри дотла. Знаешь, когда я окончательно сломалась?

Джейсон не отвечает. Он только смотрит на меня, не мигая, и его дыхание обжигает мои мокрые щеки.

— В Балларде, — говорю я, и мой голос дрожит, но не отступает. — Когда ты накрыл мою руку своей на скатерти Сальваторе. Твоя ладонь была теплее моей. Под ней мой пульс выровнялся впервые за четыре года. А потом под фонарем... когда ты снял ресницу с моей щеки и сказал: «Загадай желание». Я загадала. Знаешь, что я загадала в ту секунду, стоя под сиэтлским дождем с досье на тебя в сумочке?

Он чуть качает головой. Едва заметное, мучительное движение.

— Я загадала, чтобы ты не был виновен. Я стояла в темноте и молила небо, чтобы все эти бумаги оказались ошибкой. Чтобы ты оказался чист. Чтобы мне не пришлось выбирать между мертвым отцом и живым тобой.

Слезы текут сплошным потоком, но я не вытираю их. Пусть текут. Пусть смывают с моего лица остатки пудры, остатки Флоренции, остатки всей той фальшивой надменности, за которой я пряталась.

— А той ночью... — я перевожу дух, и слова царапают горло, — когда ты уснул, положив руку мне на плечо. Ты спал так тяжело, так доверчиво, как спят дети после долгой лихорадки. Я лежала рядом, смотрела в потолок и врала матери. Она позвонила мне на рассвете. Она услышала в моем голосе то, чего не слышала с моих семнадцати лет. Она спросила: «Алессандра, ты сомневаешься?». И я солгала ей. Я сказала: «Все под контролем, мама. Просто сложная сделка». Я предала память отца в ту секунду, Джейсон. Не ради мести. Ради того, чтобы ты проспал еще два часа, не зная, кто лежит рядом с тобой.

Я поднимаю руку и указываю пальцем на стол. На деревянную рамку.

— Посмотри туда. Я достала эту фотографию из досье в первый же день. Я должна была сжечь ее. Спрятать в сейф под замок. Но я оставила ее на столе. Каждый день, уходя на встречи с юристами, я поворачивала ее лицом к заливу. Чтобы ты смотрел на воду. Чтобы твой смех был первым, что я вижу, когда возвращаюсь в этот пустой номер. Я лгала всем: тебе, Элеоноре, Элайдже, матери, швейцарским посредникам. Но себе я перестала врать в ту секунду, когда твои губы коснулись моих. Я полюбила тебя. Слышишь? Полюбила так отчаянно и больно, что вся моя прежняя жизнь превратилась в горстку сухого мусора.

Тишина взрывается.

Джейсон не говорит ни слова. Он издает глухой, прерывистый звук — стон, похожий на выдох человека, которому выдернули из груди осколок стекла, — и его руки сгребают меня в охапку.

Он прижимает меня к себе с такой силой, что хрустят ребра, но этой боли нет дела до меня — я вжимаюсь в него в ответ, обхватывая его шею руками, зарываясь пальцами в его влажные, пахнущие дождем волосы. Его губы находят мои губы — соленые от слез, горячие, искусанные, жадные. Это не тот осторожный поцелуй из прошлого и не тот замедленный, благоговейный поцелуй первой ночи.

В этом поцелуе нет вопросов. В нем нет прошлого и нет будущего. В нем есть только отчаянная, сокрушительная радость двух выживших на пожарище, которые нашли друг друга в пепле и поняли, что огонь больше не имеет над ними власти.

Он целует мои веки, мои щеки, пьет мои слезы, его дыхание сбивается на рваные, хриплые всхлипы, и я чувствую, как по моим пальцам, лежащим на его затылке, стекает чужая влага.

Джейсон Харди плачет. Впервые за двадцать четыре года он роняет голову мне на плечо, и его широкая спина содрогается под моими ладонями от беззвучных, тяжелых, очищающих рыданий взрослого мужчины, с которого наконец-то содрали железный панцирь.

— Алессандра, — шепчет он мне в ключицу, и каждое повторение этого имени стирает из мира призрак Алессии Ди Джованни. — Алессандра... прости меня. За верфь. За отца. За то, что заставил тебя нести эту тяжесть столько лет... Прости меня, маленькая моя...

— Тише, — я глажу его по жестким волосам, целую его мокрый висок, прижимаясь всем телом к его дрожащей груди. — Тише, Джейсон. Все кончилось. Война кончилась.

Мы стоим посреди темной комнаты, вцепившись друг в друга, пока за окном шумит равнодушный, бесконечный сиэтлский дождь, который двадцать четыре года назад смыл с этого берега мою семью, а сегодня — вернул мне саму себя.

48
{"b":"982672","o":1}