Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Я сидел в машине внизу, — произносит он, и его пальцы в карманах пальто дергаются, натягивая ткань. — Два часа. Смотрел на твои окна на двадцать первом этаже. Считал огоньки. Думал: если свет погаснет, значит, ты спишь перед утренним рейсом. Если горит — значит, ты еще здесь. А потом понял, что мне плевать, спишь ты или пакуешь вещи. Я все равно поднялся бы.

— Зачем, Джейсон?

Слова падают между нами, как брошенный в тишину нож.

Он делает шаг вперед — медленный, неотвратимый. Расстояние между нами тает до длины вытянутой руки. Я чувствую холод, струящийся от его мокрой одежды, и жар, идущий от его лица.

— Потому что я устал молчать, Алессандра, — говорит он, и мое настоящее имя в его устах больше не ранит — оно звучит как приговор, который мы оба заслужили. — Я молчал двадцать четыре года. Я молчал, когда мне было двадцать семь и я стоял в прихожей вашего дома, глядя, как чужие люди в костюмах выносят архив твоего отца. Я молчал, когда Элеонора переписывала на себя акции верфи. Я молчал, когда мы подписывали брачный контракт, зная до последнего пенни, за сколько именно меня купили. Я молчал тем утром, когда ушел отсюда, решив, что самое благородное, что я могу сделать, — это умереть в одиночестве под обломками своей компании.

Он вынимает руки из карманов. Ладони пустые, пальцы чуть подрагивают — та самая мелкая, неконтролируемая дрожь человека, который перешагнул через край пропасти и обнаружил, что падение уже не имеет значения.

— Я больше не хочу молчать, — продолжает он, подходя еще ближе, так близко, что его дыхание касается моего виска. — Ты хотела правды? Ты приехала за ней через океан, потратила четыре года, выдумала себе другую жизнь, перекроила лицо и голос. Так забирай ее. Всю. До последнего грамма грязи, которую ты не нашла в своих архивных папках.

— Не надо, — шепчу я, отступая на шаг вглубь комнаты. Сердце колотится в горле, разрывая грудину. — Джейсон, я знаю. Мать рассказала мне. Федералы начали расследование по «Пьюджет-Меркантил». Я знаю, что произошло.

— Ты знаешь бумаги! — обрывает он с глухой, свирепой яростью, направленной на самого себя. — Ты знаешь даты, проводки и суммы! Но ты не знаешь, каково это — быть трусом, Алессандра. А я знаю. И ты выслушаешь это от меня, а не из полицейских сводок.

Он проходит в гостиную, сбрасывая мокрое пальто прямо на кресло, не глядя, куда оно упадет. Дорогое сукно падает тяжелым комом, с него срывается капля и падает на паркет с отчетливым звуком: кап.

Джейсон останавливается у круглого стола. Там все еще стоит чашка с остывшим чаем, лежит мой телефон и рамка со старой фотографией. Он берет рамку в руки. Не с той осторожностью, как утром, а жестко, сжимая пальцами темное дерево оправы так, что белеют костяшки.

— Смеющийся мальчик, — говорит он с кривой, мучительной усмешкой. — Надежда тихоокеанского хайтека. Гений из Балларда, сын простого лодочного мастера. Знаешь, сколько стоила эта фотография?

Я стою в трех шагах от него, обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок.

— Сколько?

— Она стоила чести моего отца. — Он медленно поднимает глаза от стекла. — Мой отец, Томас Харди, не просто купил станки Марко Росси на закрытом аукционе. Он залез в долги к семье Восс за три года до этого. Он пытался расширить верфь, взял заем под грабительские проценты в банке ее дяди, прогорел на поставке дуба для канадских траулеров и ждал со дня на день, что приставы выставят на продажу его собственный эллинг. Ту самую мастерскую, где он учил меня строгать кедр.

Голос Джейсона звучит хрипло, слова выкатываются с тяжелым усилием, словно он тащит со дна залива заиленный якорь.

— Когда твой отец, Марко, начал искать выходы на новые кредитные линии, Элеонора уже держала отца за горло. Она пришла ко мне сама. Мне было двадцать шесть, я сидел в подвале отцовского ангара среди стружек и паял первые платы на коленях. Она положила передо мной долговые расписки Томаса и сказала: «Я спишу долги твоего отца и дам тебе два миллиона на первые серверные мощности. Но земля верфи Росси должна перейти ко мне. У Марко есть долговые обязательства, которые я скуплю. Твой отец должен выступить третьей стороной, заявить о преимущественном праве выкупа оборудования и отказаться от него в пользу моего траста. Чистая ликвидация без публичных торгов».

В комнате повисает такая плотная тишина, что слышно, как за стеклом шуршит по карнизу мелкая водяная пыль.

— И ты согласился, — говорю я. Это не упрек. Это констатация, лишенная злобы, но полная той невыносимой горечи, которая оседает на зубах, как зола.

— Я согласился, — эхом отзывается он. Рука с фотографией опускается на стол. — Я посмотрел на отца, у которого тряслись губы и который в пятьдесят восемь лет плакал над кружкой чая от страха перед долговой тюрьмой. Посмотрел на свои схемы. И сказал «да». Я продал твою семью, чтобы спасти своего старика и свои серверы. А потом... потом я продал себя.

Он поворачивается ко мне всем корпусом. Его лицо в полумраке кажется серым, осунувшимся, но в глазах горит такая беспощадная, обнаженная честность, что мне хочется закрыть лицо руками, чтобы не ослепнуть.

— Наш брак никогда не был браком, Алессандра. С первой секунды, когда мы вышли из церкви в девяносто девятом, это был инвестиционный контракт. Элеоноре нужен был фасад: талантливый парень из низов, которого можно причесать, научить носить смокинг и выставлять на благотворительных вечерах как доказательство собственной проницательности. «Я вырастила технологического лидера». А мне нужны были ее связи, ее влияние, ее способность открывать двери в банки Нью-Йорка и Бостона. Мы заключили пакт с дьяволом и двадцать лет делали вид, что это респектабельная семейная жизнь.

Он делает паузу, переводя дыхание. В горле у него клокочет, он проводит ладонью по шее, словно пытаясь ослабить невидимую петлю.

— Знаешь, почему я не спал по ночам? Не из-за акций. Не из-за падения выручки. Я ложился в ту огромную постель в особняке над заливом и чувствовал, как меня тошнит. Тошнит от запаха ее лилий, от ее шелковых простыней, от того, как она поправляет мне галстук перед выходом к прессе, словно застегивает ошейник. Я ненавидел ее. Но еще больше я ненавидел себя — за то, что каждый раз, когда у меня появлялся шанс разорвать эту удавку, я смотрел на капитализацию компании и говорил себе: «Еще один раунд. Еще один контракт. Еще год — и я выкуплю свою свободу». Двадцать лет я копил на выкуп самого себя.

— И не накопил, — тихо произношу я.

— И не накопил, — соглашается он, и в его голосе звенит горькая, страшная ирония. — Потому что свободу нельзя купить на украденные деньги. Чем больше росла компания, тем глубже в фундаменте сидела та самая грязь девяносто восьмого года. Элеонора держала контрольные пакеты через закрытые фонды в Делавэре. Вся моя империя — девятнадцать этажей стекла и стали, тысячи сотрудников, патенты, сервера — все это было просто золоченой декорацией, прикрывающей старое преступление против твоей семьи.

Он шагает ко мне. На этот раз быстро, преодолевая последние дюймы, разделяющие нас, и останавливается вплотную. Его руки поднимаются — медленно, неуверенно, словно он боится, что я исчезну или ударю его, — и ладони ложатся мне на плечи.

Тяжелые. Горячие. Пальцы сжимают ткань серой майки, сминая ее, и я чувствую, как через это прикосновение в меня переливается его дрожь.

— А потом в город приехала ты, — говорит он, и его голос падает до хриплого, прерывистого полушепота. — Алессия Ди Джованни. С твоим идеальным акцентом, с твоими графиками ликвидности, с твоими тонкими запястьями и взглядом, от которого у меня внутри все переворачивалось. Я ведь с первой секунды в кабинете понял: ты опасна. От тебя пахло грозой. Но я потянулся к этой грозе, как идиот, как самоубийца, потому что в тебе... господи, в тебе была жизнь. Настоящая, безжалостная, чистая жизнь, которой вокруг меня не было четверть века.

47
{"b":"982672","o":1}