Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я хватаю со стола телефон.

Экран вспыхивает холодным белым светом, резанув по уставшим глазам. В Милане сейчас шесть утра. Риккардо Форте — ранняя пташка, он встает в пять тридцать, чтобы выпить кофе перед пробежкой по парку Семпионе.

Пальцы быстро, лихорадочно выстукивают по стеклу:

«Риккардо, срочно. Лоренцо Феррара в Сиэтле. Был на приеме сегодня. Выясни, с кем он встречался, кто организовал его визит, связан ли он с юридической службой фонда Восс. Мне нужно знать, случайность это или...»

Я замираю. Большой палец зависает над кнопкой отправки.

Смотрю на черные строчки на экране.

«Случайность это или наводка?».

Какая к черту разница?!

Я яростно зажимаю клавишу удаления. Буквы исчезают одна за другой, пожирая текст, оставляя чистое белое поле переписки.

Какая разница, случайно ли Лоренцо оказался в этом зале или его пригласила Элеонора? Факт уже свершился. Слово вылетело. Имя произнесено. Никакие связи Риккардо в Милане, никакие швейцарские нотариусы не смогут отменить того взгляда, которым Джейсон смотрел на меня сорок минут назад. Они не смогут стереть то ледяное «мисс Ди Джованни», сказанное тоном человека, захлопывающего крышку гроба.

Я выхожу из мессенджера.

Открываю адресную книгу. Список контактов.

Буква «Д».

«Джейсон Харди».

Личный номер. Тот самый, на который он прислал мне короткое «Около восьми» перед той ночью.

Палец зависает над зеленой трубкой. Сердце в груди срывается в бешеный, рваный галоп, ударяясь о ребра так, что в ушах начинает пульсировать кровь.

Позвонить. Прямо сейчас. В полночь.

Сказать: «Джейсон, не верь. Выслушай меня. Приезжай в отель, я открою дверь, я расскажу тебе все — про верфь, про отца, про мою мать, про двадцать четыре года в Милане, про каждую строчку этой проклятой лжи...».

И что он ответит?

Каким голосом он произнесет первое слово, когда снимет трубку?

Тем сухим, металлическим тоном генерального директора, требующего юридических объяснений? Или тем страшным, мертвым голосом человека, который понял, что женщина, стонавшая под его руками в темноте, считала его лишь инструментом для вендетты?

Я не выдержу этого голоса. Если я услышу в трубке презрение — настоящее, заслуженное презрение мужчины, которого предали в самый уязвимый момент его жизни, — я просто сломаюсь. Я не доживу до утра.

Рука опускается. Телефон с глухим стуком падает на раскрытую черную папку.

Я не могу позвонить. Не потому что я труслива — господи, я пошла бы под пули ради него прямо сейчас, не моргнув глазом. Я не могу позвонить, потому что правда, сказанная по телефону в полночь, звучит как жалкая попытка оправдаться перед разоблачением. Как визг пойманного за руку вора.

Если эта правда должна прозвучать — она прозвучит глядя в глаза. Завтра. На его территории. При свете дня.

Я делаю глубокий, медленный вдох, заставляя легкие расправиться до конца. Подхожу к встроенному в стену сейфу за картиной с видом на гору Рейнир. Набираю шестизначный код — механические щелчки замка звучат отчетливо, сухо, окончательно.

Беру со стола черную папку. Плотная кожа холодит пальцы. Кладу ее на металлическую полку сейфа. Завтра эти документы либо спасут его компанию, либо сгорят в камине — третьего не дано.

Тяжелая стальная дверца захлопывается. Поворот ригеля. Щелчок.

Оружие убрано.

Я поворачиваюсь к столу.

На полированном дереве осталась только одна вещь.

Небольшая рамка со старой журнальной вырезкой. Молодой Джейсон, застывший в прыжке на фоне сиэтлского ветра, смеется мне в лицо из своего далекого, чистого прошлого.

Моя рука тянется к рамке, чтобы спрятать и ее — убрать в темный ящик тумбочки, закрыть, не видеть, не рвать себе душу перед неизбежным концом. Пальцы уже касаются гладкого дерева оправы.

И замирают.

Я не могу.

Я смотрю на этот смех, на растрепанные ветром волосы, на свет в его глазах — и оставляю рамку стоять на месте. Лицом к окну. Лицом к дождю, который хлещет в стекло двадцать первого этажа с тем же равнодушным постоянством, с каким смывал следы наших слез двадцать четыре года назад.

Я не знаю, почему я оставляю ее. Может быть, как напоминание о том, кем он был до того, как этот город сломал его. А может быть — как единственный немой якорь, удерживающий меня от падения в темноту.

Я гашу настольную лампу.

Номер погружается в серо-синий сумрак. Я подхожу к стеклу, прижимаюсь горячим лбом к ледяной поверхности и смотрю вниз — туда, где среди черных мокрых улиц замерла девятнадцатиэтажная башня из стали и стекла.

Завтра все решится.

И я встречу это стоя.

Глава 13

Свет не рождается — он сочится сквозь мокрое стекло двадцать первого этажа, как сукровица из старого шва.

В шесть утра Сиэтл не имеет цвета. Есть только градация серого: свинец залива Эллиотт, белесая известь низкого неба и графит мокрого бетона внизу. Город висит между ночью и днем в той вязкой, удушливой тишине, когда первые мусоровозы уже прошли, а офисный планктон еще не нажал на кнопки домашних кофемашин. Тишина в номере стоит такая плотная, что я слышу собственный пульс в височных костях — глухой, неровный, спотыкающийся, словно механизм, у которого стерлись зубья на главной шестеренке.

Я не ложилась.

Бархатное платье цвета переспелой вишни скомкано на полу возле ванной — тяжелая, чужая оболочка, из которой я выломалась в три часа ночи, обдирая кожу о застежки. На мне только тонкая серая майка и старые хлопковые брюки, в которых я ходила по флорентийской мастерской, когда пальцы еще пахли дубильной корой, а не паранойей. Ступни закоченели. Паркет вытягивает тепло из пяток с методичной жестокостью, но я не надеваю тапочки. Физический дискомфорт — единственный якорь, не позволяющий сознанию окончательно расслоиться на куски.

На столе стоит остывшая чашка кофе. Поверхность подернулась радужной маслянистой пленкой. Рядом — пустой стакан, пачка мятных конфет и черная кожаная папка, которую я час назад все-таки достала обратно из сейфа.

Я не смогла оставить ее за бронированной сталью. Запирать оружие, когда за дверью уже слышны шаги карателей, — нелепая, инфантильная иллюзия безопасности. Папка лежит на полированном дереве, тяжелая, распухшая от нотариальных заверений, банковских чеков и выписок из окружного суда за девяносто восьмой год. Рядом с ней — рамка. Старая журнальная вырезка. Молодой Джейсон, застывший на фоне сиэтлского ветра, смеется мне прямо в зрачки.

Я смотрю на этот смех уже два часа без перерыва.

Он смеется человеку с камерой. Человеку, который стоял по ту сторону объектива двадцать четыре года назад, когда верфь моего отца еще скрипела сходнями под тяжестью свежеструганного кедра. Знал ли этот мальчик в расстегнутой фланели, чьи руки держали руль лодки, которую чинил его отец? Знал ли он, что через несколько месяцев женщина из трастового фонда «Херитедж» обменяет эту открытую, дерзкую радость на право владения его жизнью?

«Ненависть, которую ты видела во мне все эти годы... это была не справедливость. Это был мой собственный яд».

Голос матери звенит под черепом с чистотой натянутой струны. Вивьен сказала это вчера в телефонную трубку, разделенная со мной океаном и собственной виной, а у меня до сих пор горит левое ухо, словно туда плеснули кипятком. Четырнадцать лет я строила храм отмщения на костях, которые сама же и выкопала. Я отказалась от мужчин, от праздников, от запаха сирени на холмах Фьезоле, от теплой глины на набережной Арно — ради чего? Ради того, чтобы приехать в этот мокрый, пропахший дизелем город и лечь под человека, который был виновен лишь в том, что двадцать четыре года назад испугался остаться без средств к существованию?

В коридоре раздается звук.

Это не мягкий шорох тележки горничной, которая начинает обход этажей в восемь тридцать. Не скрип резиновых подошв охранника.

Это тяжелый, уверенный, размеренный шаг одного человека.

39
{"b":"982672","o":1}