Кожа под майкой мгновенно покрывается ледяными мурашками. Волоски на предплечьях встают дыбом. Я знаю этот ритм шагов. Я учила его по звукозаписям, по таймингам встреч, по тем коротким секундам в баре на третьем этаже, когда он входил в зал, не глядя по сторонам. Он не торопится. Он не замедляет ход перед номером двадцать один ноль один.
Один. Два. Три. Остановка.
Тишина становится осязаемой, как вата, забитая в уши. Я стою посреди гостиной, босая, оцепеневшая, с опущенными вдоль тела руками, и смотрю на дубовую панель входной двери.
Стук.
Не резкий. Не яростный. Три размеренных, костяных удара по дереву. Так стучит не любовник, пришедший на рассвете за порцией украденного тепла. Так стучит человек, который принес повестку на казнь и точно знает, что приговоренный находится внутри.
Воздух вырывается из моих легких с коротким, судорожным свистом.
Я не смотрю в глазок. В этом нет смысла. Заглядывать в оптическую линзу — значит искать пути к отступлению, придумывать предлоги, натягивать на лицо дежурную полуулыбку Алессии Ди Джованни. Алессия умерла вчера в двадцать два сорок пять у мраморной колонны клуба на Первом холме под взглядом Лоренцо Феррара. Она рассыпалась в прах, и сквозняк из вентиляционной шахты уже развеял ее пепел по ковру.
Я подхожу к двери. Мои пальцы касаются хромированной поворотной ручки замка. Металл обжигает холодом.
Щелчок ригеля звучит в тишине номера, как выстрел мелкокалиберного пистолета с глушителем.
Я тяну дверь на себя.
Джейсон стоит на пороге.
Он без пальто. В том же темно-сером костюме со вчерашнего приема, но галстук сорван, воротник белой сорочки расстегнут на две верхние пуговицы, открывая бледное горло и темную ямку между ключицами. Ткань на правом плече промокла — значит, на улице снова пошел дождь, а он шел от машины без зонта, не замечая воды. В темных прядях волос блестят мелкие холодные капли.
Но страшнее всего его лицо.
Я видела Джейсона разным. Усталым в офисе, когда он крутил в пальцах дешевую шариковую ручку и смотрел на графики кассового разрыва. Насмешливым в полумраке ресторанчика Сальваторе, когда он отбирал у меня меню. Темным от страсти, с перехваченным дыханием, когда его пальцы впивались в мои бедра в этой самой комнате сорок восемь часов назад.
Сейчас предо мной стоит призрак.
Кожа на его скулах натянута так, словно под ней не осталось плоти — только острые белые кости. Вокруг глаз залегли глубокие, фиолетово-черные тени, превратившие его глазницы в пустые провалы. В этих глазах нет ярости. Нет гнева мужчины, которого обвели вокруг пальца. Нет даже презрения.
Там плещется бездонная, выжженная, ледяная тишина. Та тишина, которая наступает на месте взорванного порохового склада, когда дым уже рассеялся, а живых вокруг не осталось.
Мы смотрим друг на друга пять секунд. Десять.
Он не здоровается. Не переступает порог. Его взгляд скользит по моим босым ногам, по тонкой майке, поднимается к ключицам, останавливается на моих губах — сухих, искусанных до крови за ночь, — и, наконец, вонзается в мои зрачки.
— Ты впустишь меня? — спрашивает он.
Его голос звучит пугающе спокойно. Низкий, осипший от ночного виски и сигарет, абсолютно плоский. В нем нет ни единого вопросительного колебания — просто звуковая вибрация, констатирующая факт его присутствия.
Я молча отступаю на два шага назад, распахивая дверь шире.
Он входит. Движения тяжелые, механические, как у водолаза, идущего по дну под давлением в пять атмосфер. Запах входит вместе с ним: сырая шерсть, холодный металл утреннего воздуха, терпкий перегар старого бурбона и тот самый едкий аромат озона, который бывает перед грозой.
Дверь за его спиной захлопывается сама — тихо, с мягким пневматическим вздохом доводчика. Щелкнул замок. Пространство сузилось до четырех стен номера, отрезая нас от остального мира, от Сиэтла, от утренних биржевых котировок, от совета директоров, который должен был начаться через пять часов.
Джейсон проходит на середину комнаты. Останавливается у круглого стола.
Его взгляд сразу падает на черную кожаную папку. Потом — на рамку с фотографией.
Он смотрит на собственное смеющееся двадцатипятилетнее лицо неподвижно, не шевелясь, добрых полминуты. Ни один мускул не вздрагивает на его щеках. Только пальцы правой руки, опущенной вдоль бедра, едва заметно сжимаются в кулак, натягивая ткань брюк, и тут же разжимаются снова.
— Откуда этот снимок? — спрашивает он, не оборачиваясь ко мне.
— Газета «Сиэтл Пост-Интеллидженсер». Июнь девяносто седьмого года. Репортаж о молодежной парусной регате на озере Вашингтон.
Мой голос звучит, словно чужой. Слишком чистый, слишком ровный для женщины, у которой внутри все внутренности перекручены в один кровоточащий узел. Голос Алессии. Проклятая выучка профессионального переговорщика продолжает работать сама по себе, даже когда дом уже рушится на голову.
Джейсон не оборачивается сразу. Он медленно протягивает руку — пальцы загрубевшие, широкие, со сбитым краем ногтя на большом пальце, который я помню кожей, каждым миллиметром своего бедра и ключицы, — и касается кончиками пальцев стеклянной поверхности рамки. Не берет ее. Просто проводит сверху вниз, смахивая невидимую пылинку.
— Двадцать пять, — говорит он глухо, словно обращается к окну, за которым серое марево залива неторопливо проглатывает силуэты портовых кранов. — Я помню этот день. Лодка дала течь у левого борта. Мы латали ее три часа прямо на причале, смола не успевала встать на солнце, и отец ругался так, что распугал всех чаек в округе. А потом ветер переменился, и мы вышли на воду. Я думал тогда... — Он обрывает себя. Рука опускается вдоль туловища. — Какая разница, что я думал.
Он разворачивается ко мне.
Движение скупое, собранное, но внутри этой выправки сквозит такая неподъемная тяжесть, словно на плечи ему навалили мокрую корабельную цепь. Он смотрит на меня в упор. Никакого прищура. Глаза широко открыты, темно-карие, почти черные в этом белесом рассветном свете, и в них нет ни дна, ни защиты.
— Лоренцо Феррара, — произносит он, и каждая буква падает на полированное дерево стола, как свинцовое грузило. — Он подошел ко мне вчера, когда оркестр заиграл третий вальс. Сказал, что Сиэтл полон сюрпризов. Сказал, что не ожидал увидеть здесь наследницу старой мастерской из квартала Санто-Спирито. Назвал имя. Он был очень вежлив, очень светски предупредителен. Спросил, давно ли мисс Росси оставила пошив дорожных саквояжей ради венчурного инвестирования в тихоокеанский софт.
Тишина в номере делается такой гулкой, что я слышу, как где-то шестью этажами ниже шелестит по стеклу струя воды из кондиционерного сброса.
Он делает шаг вперед. Не угрожающий — просто сокращает дистанцию. Между нами остается метра полтора. Воздух между нашими телами кажется наэлектризованным, сухим, шершавым, несмотря на сырость за стеклом.
— Кто ты? — спрашивает он.
В этом вопросе нет крика. Нет требования отчета. В нем звучит страшная, обнаженная простота человека, который пришел на пепелище собственного дома и просит показать ему место, куда упала искра.
— Кто ты на самом деле?
Горло перехвачено спазмом, сухим и узким, как перетянутый жгут. Четыре года я репетировала аварийные протоколы на случай провала: сбить след, перевести стрелку на ошибку в миланском реестре, назвать Лоренцо безумцем, перепутавшим однокурсниц, сослаться на швейцарских юристов и немедленно, в течение сорока минут, взять билет до Ванкувера. Выучка кричит во мне, колотится в виски чужим, холодным голосом Алессии Ди Джованни, требуя спасать операцию, спасать лицо, спасать пути отхода.
Я смотрю на расстегнутый ворот его сорочки. На бледную впадину у ключицы, где позавчера ночью бился его пульс под моими губами.
И заставляю этот голос замолкнуть. Навсегда.
— Меня зовут Алессандра, — говорю я.
Имя выходит из груди с кровью. С хрустом ломающихся ребер. С тем звуком, с каким отрывают присохшую повязку от живого мяса.