Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Алессандра Росси. Мне было семь лет, когда моя мать вывела меня через автоматические двери терминала Такома с двумя чемоданами в руках. На мне было платье с кружевами, которое я терпеть не могла, и в маленьком саквояже лежал серый заяц с оторванным правым ухом. Я думала, что мы летим на каникулы в Геную. Мама сказала мне: «Улыбайся офицеру, ты уже взрослая, ты справишься». А потом закрылась в кабинке туалета у выхода на посадку номер двенадцать и плакала так, что ее слышно было через две стены. Я стояла снаружи и смотрела на носки своих туфель. Семь лет, Джейсон. Семь.

Он не вздрагивает. Ни один мускул на его лице не дергается, но я вижу, как темнеют его зрачки, расширяясь до самого края радужки, пока в них не остается ничего, кроме ночной, глубокой воды.

— Верфь «Росси Марин», — продолжает мой голос, и теперь он звучит глухо, монотонно, точно я зачитываю обвинительное заключение самой себе. — Южный пирс, канал Салмон-Бей. Двести метров причальной стенки, сухой док и три ангара для сборки кедровых корпусов. Мой отец строил их с тридцати лет. Он брал кредиты, да. Он был скверным счетоводом и слепым идеалистом, он верил людям на слово под рукопожатие. В девяносто восьмом году все его долговые расписки выкупил трастовый фонд «Херитедж». За сорок восемь часов до того, как открылась кредитная линия из Бостона. За три дня до того, как пришли деньги по европейскому контракту. Землю отдали за треть цены. Станки списали как неликвидный лом.

Я делаю паузу, чтобы вдохнуть, и воздух обжигает гортань, словно известь.

— А лоты на закрытом аукционе по оборудованию забрала верфь Томаса Харди. Твоего отца. На тех самых станках ты собирал стойки под свои первые серверы, пока мы спали втроем на продавленном диване в съемной комнате на окраине Милана, и отец по ночам харкал кровью в раковину, потому что у нас не было медицинской страховки.

Джейсон стоит не шевелясь. Его руки опущены. Плечи застыли в той неестественной, окаменевшей позе, в какой застывают люди, когда перед ними разрывается фугасный снаряд, и ударная волна еще не дошла до барабанных перепонок, но зрение уже зафиксировало вспышку.

— Продолжай, — произносит он шепотом. В этом слове нет звука — только движение сухих, побелевших губ. — Говори все.

— Все? — Я криво, горько усмехаюсь, и эта усмешка кажется мне физической болью, разорвавшей угол рта. — Пожалуйста. Все началось, когда мне исполнилось семнадцать. Отец умер тихо, во сне, сжимая в руке старый латунный ключ от ангара, которого больше не существовало. Мама не плакала. Она вообще перестала плакать после Сиэтла — просто высохла, превратилась в сухую ветку, которая ломается, но не гнется. В ту ночь я села за стол на кухне. Взяла чистый лист бумаги из тетради по экономике. И написала два слова: «Элеонора Харди».

Я делаю полшага к столу, не отрывая взгляда от его лица, и касаюсь кончиками пальцев шершавой кожи черной папки.

— Ненависть — это паршивое топливо, Джейсон. Она горит грязно, коптит, забивает глаза сажей. Но если перегнать ее в холодный расчет, получается идеальный спирт. Чистый. Невидимый. Четырнадцать лет. Я изучала финансовое право не потому, что любила графики. Я училась читать банковские выписки, как читают карты минных полей. Я открыла кожевенную мастерскую во Флоренции — шесть мастеров, ручные швы, растительное дубление, — потому что мне нужна была безупречная, осязаемая легенда, которую можно пощупать руками. Женщина, продающая дорогие сумки женам миланских банкиров, не вызывает подозрений у службы безопасности. Она вызывает доверие.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь до белых полос.

— Четыре года я собирала досье. Каждый твой шаг. Каждую просадку акций твоего холдинга. Твои кредитные линии, имена твоих советников, ресторан в Балларде, куда ты ходишь по средам, марку твоего виски, даже эти чертовы семь минут, на которые ты всегда опаздываешь! Я знала, что твоя компания идет ко дну. Знала, где бреши в балансе. Знала, что тебе нужны деньги, которые не пахнут Сиэтлом и твоей женой. Алессия Ди Джованни была собрана до последнего стежка: документы, налоги, фонд в Лугано, рекомендации от Риккардо Форте, который задолжал мне за спасение своей фабрики от поглощения. Я приехала сюда не инвестировать. Я приехала стать твоим единственным выходом. Войти в совет, перекупить право требования на конвертируемый займ, замкнуть на себя операционный контроль, а потом... потом вытащить компромат на Элеонору и уничтожить ее имя, ее фонды, ее попечительские советы, ее статус в этом городе, в котором она раздавила мою семью двадцать четыре года назад.

Слова кончаются.

Они падают между нами на пол тяжелыми, окровавленными обрубками. Я стою перед ним в растянутой майке, босая, с растрепанными волосами, без защиты, без Алессии, без брони — голая, вывернутая наизнанку, как старая кожаная сумка, распоротая по швам сапожным ножом.

Джейсон молчит.

Это молчание длится вечность. Минуту, две, три. За окном начинается настоящий сиэтлский дождь — тяжелый, косой, бьющий в панорамное стекло с коротким стеклянным стуком, словно пригоршни гравия, брошенные чьей-то невидимой рукой.

Он не кричит. Он не бросается на меня. Он даже не сжимает кулаки.

Он медленно, словно не веря собственным глазам, поднимает правую руку и проводит ладонью по лицу — ото лба к подбородку, с силой, натягивая кожу, будто пытается содрать с себя невидимую паутину. Когда его ладонь опускается, я вижу, что происходит с его глазами.

Это не гнев.

Господи, если бы это был гнев, я бы упала перед ним на колени. С гневом можно спорить, под гнев можно подставить лицо, гнев — это огонь, который выжигает, но оставляет надежду на возрождение.

В его глазах плещется невыносимая, страшная боль — и медленное, чудовищное узнавание.

— Вивьен, — произносит он.

Имя падает с его губ так тихо, что дождь за стеклом едва не заглушает его.

— Вивьен Росси. Высокая. С темными волосами, собранными на затылке черепаховым гребнем. Она носила старый шерстяной кардиган крупной вязки с оторванной нижней пуговицей и говорила по-английски с мягким, шипящим ударением на гласные.

Мое сердце пропускает удар, проваливаясь куда-то в холодную пустоту под диафрагмой.

— Ты помнишь ее, — шепчу я.

— Помню? — Он издает короткий, лающий звук, который должен был быть смехом, но звучит как хруст сухой ветки под сапогом. — Я помню каждый дюйм той мастерской. Ноябрь девяносто восьмого. Запах сосновой смолы, сырого кедра и дешевого кофе из жестяной банки. Твой отец сидел на ящике у входа, держал в руках счет за электроэнергию и не мог поднять глаз, потому что приставы уже опечатали второй станок. А я... мне было двадцать семь лет, Алессандра. Двадцать семь. У меня в голове был только код, чертежи локальных сетей и абсолютная, ослепляющая гордыня. Я думал, что изобретаю будущее.

Он делает шаг к окну, поворачиваясь ко мне полубоком. Его профиль на фоне мутного неба кажется высеченным из серого гранита — резкая линия челюсти, глубокая впадина под скулой, переносица с легкой горбинкой.

— Элеонора пришла на верфь через два дня после того, как мы с твоим отцом пожали руки по аренде ангара, — говорит он глухо. — Она не кричала. Она никогда не кричит. Она просто положила передо мной распечатки счетов моего отца — старые долги верфи за пять лет, которые ее семейный банк выкупил за копейки у кредитного союза. И сказала: «Либо эти ангары переходят в фонд развития порта на наших условиях, либо верфь твоего отца идет с молотка в следующий вторник, а твои серверные стойки останутся ржаветь под дождем на обочине».

Он закрывает глаза. На его виске отчетливо вздувается и бьется синяя жилка.

— Я знал. Я знал, что Марко Росси разорен. Я знал, что они забирают землю не по рыночной стоимости. Я видел Вивьен в тот вечер, когда приехали юристы фонда описывать имущество. Она стояла у конторы, держала тебя за руку — маленькую, в кружевном платье, прижимавшую к животу этого проклятого зайца, — и смотрела на меня. Прямо мне в глаза. А я... я опустил голову. Я сделал шаг назад в темноту прихожей. Я позволил Элеоноре закрыть за ними ворота, потому что мне нужны были мои чертежи. Мои серверы. Моя чистая, красивая, великая компания.

41
{"b":"982672","o":1}