Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Он замолкает. В тишине номера слышно, как тяжело и хрипло ходит его грудная клетка под тонкой тканью сорочки. Вдох. Выдох. Словно каждый глоток воздуха дается ему с физическим усилием.

— Двадцать четыре года, — произносит он, не открывая глаз. — Двадцать четыре года я живу в доме, где каждая стеклянная панель куплена на эту сделку. Я ложусь в постель с женщиной, которая напоминает мне об этом каждый раз, когда ей нужно, чтобы я подписал доверенность на управление семейным трастом. Я построил империю на костях твоего отца, Алессандра. И каждый доллар, который эта компания заработала за двадцать лет, пахнет той самой кедровой стружкой и маминым кардиганом с оторванной пуговицей.

Он медленно поворачивает голову ко мне. Открывает глаза.

И в этом взгляде я вижу такое бездонное, кричащее отчаяние, что у меня перехватывает дыхание.

— Но ты, — говорит он, и его голос начинает едва заметно вибрировать, теряя свою плоскую мертвость, наполняясь живой, рвущейся наружу мукой. — Ты пришла сюда. Вошла в мой кабинет в этом чертовом сером пиджаке, положила передо мной графики ликвидности и посмотрела на меня так, как на меня никто не смотрел пятнадцать лет. Не как на инструмент. Не как на актив фонда. Не как на мужа Элеоноры Восс.

Он делает два быстрых, тяжелых шага ко мне. Расстояние между нами исчезает. Он останавливается так близко, что я чувствую жар, исходящий от его груди, чувствую запах его дыхания — горький кофе, виски, сырость дождя.

— Тот вечер в Балларде, — говорит он, и его пальцы дергаются, словно он хочет схватить меня за плечи, но сдерживает себя в последнюю долю секунды. — У Сальваторе. Когда ты смеялась над его пастой. Когда я накрыл твою руку на скатерти, и ты не отдернула ее. Ресница на твоей щеке под фонарем. Твое дыхание здесь, на этой кровати, позавчера ночью... Твои пальцы в моих волосах, когда ты шептала: «Не надо», но притягивала меня ближе... Это тоже был план, Алессандра? Это тоже входило в тайминг операции? Страница сорок семь, пункт три: «Переспать с объектом для укрепления эмоционального контроля над сделкой»?!

Слова хлещут по лицу, как мокрые ветки. Они обжигают, рассекают кожу до крови, но я не отворачиваюсь. Я стою перед ним, запрокинув голову, и слезы — горячие, злые, беспомощные — текут по моим щекам, оставляя мокрые дорожки на шее.

— Нет, — выдыхаю я. Голос ломается, срывается на сиплый стон. — Нет, Джейсон! Клянусь тебе памятью отца, клянусь всем, что у меня осталось, — нет!

— Не смей клясться отцом! — впервые за все утро он повышает голос, и этот глухой, утробный рык разносится по комнате, ударяясь о панорамное окно. — Ты лгала мне в каждом слове! В каждом взгляде! В имени, которое я произносил, пока ты задыхалась подо мной на этих простынях! Алессия... — Он кривится, словно проглотил яд. — Я ведь думал... господи, какой же я слепой, старый, самодовольный идиот... Я думал, что мне наконец-то повезло. Что посреди этого болота, посреди этого брака, который съедает меня заживо, посреди компании, которая рассыпается в прах, появилась женщина. Настоящая. Умная. Живая. Которая видит меня. Которая понимает, каково это — держать все на себе, когда плечи трещат по швам!

Он делает шаг назад, словно боится прикоснуться ко мне, словно прикосновение ко мне может заразить его проказой.

— А ты пришла со скальпелем. Ты вымеряла каждый надрез. Ты смотрела, как я истекаю кровью перед советом директоров, и аккуратно подкладывала салфетки, чтобы кровь не запачкала твои миланские документы!

— Я полюбила тебя! — кричу я ему в лицо.

Крик вырывается из самого нутра, из той раны под ребрами, где четырнадцать лет гнила ненависть. Он оглушает меня саму, звенит в барабанных перепонках, срывает связки в кровь.

— Я полюбила тебя, слышишь ты, глухой, упрямый слепец?! Я возненавидела себя в тот самый вечер в Балларде, когда поняла, что смотрю на твои руки и хочу не сломать их, а прижать к своему лицу! Я лежала на этой кровати рядом с тобой, когда ты спал, положив руку мне на плечо, и проклинала каждую страницу в этой чертовой папке! Я не спала всю ночь, потому что понимала: если я уничтожу тебя вместе с Элеонорой, я выстрелю себе в висок на следующий день! Месть умерла, Джейсон! Она умерла в ту секунду, когда ты поцеловал меня под дождем! Остался только ты! Только ты и эта проклятая грязь, в которую мы оба вросли по самое горло!

Я задыхаюсь. Воздух свистит в бронхах. Я стою перед ним, дрожа мелкой, неуправляемой дрожью, с мокрым от слез лицом, с прижатыми к груди кулаками, готовая принять любой удар — пощечину, проклятие, ненависть.

Джейсон смотрит на меня.

Его лицо больше не каменеет. Оно мертво. Абсолютно, окончательно мертво той страшной, непоправимой мертвостью, которая бывает у людей, потерявших все в один миг — и прошлое, и настоящее, и ту призрачную надежду на будущее, которую они успели нарисовать себе за сорок восемь часов.

Боль в его глазах гаснет. На ее место приходит тишина.

— Какая ирония, — говорит он тихо, и его голос звучит так ровно, словно доносится из глубокого колодца. — Элеонора купила меня за долги твоего отца. А дочь твоего отца пришла купить меня за долги Элеоноры. Круг замкнулся, Алессандра. С идеальной, безупречной симметрией.

Он медленно опускает взгляд на стол. Смотрит на черную кожаную папку. На свои молодые глаза, смеющиеся с пожелтевшей газетной вырезки.

Потом переводит взгляд на меня. В последний раз.

В этом взгляде нет злости. В нем нет даже упрека. Есть только бесконечная, неизбывная усталость человека, который двадцать четыре года нес на себе чужой грех, надеялся на прощение, а получил лишь вторую порцию того же самого яда в красивом флаконе.

— Документы по займу не понадобятся, — произносит он без выражения. — Совет директоров сегодня в полдень рассмотрит предложение о контролируемом банкротстве. Элеонора заберет остатки активов в счет погашения семейного траста. Она получит все, как и планировала с самого начала. А я... я наконец-то закончу эту историю.

Он разворачивается к выходу.

— Джейсон, нет! — вырывается у меня. Я делаю шаг вперед, протягиваю руку, пальцы едва не касаются мокрой шерсти его пиджака на плече. — Постой! Там, в папке... там доказательства против нее! Там подлинники проводок девяносто восьмого года! Ее можно отстранить от фонда, можно оспорить ликвидацию, можно спасти твои акции через суд!..

Он останавливается у самой двери, но не оборачивается.

Его спина прямая, жесткая, черная на фоне светлого коридора.

— Спасти? — спрашивает он тихо, глядя в дубовую панель перед собой. — За счет чего, мисс Росси? За счет того, что я выйду перед судьей и скажу, что двадцать четыре года знал о преступлении, пользовался его плодами, а теперь решил очиститься с помощью женщины, которая спала со мной под чужим именем, чтобы свести старые счеты?

Он берется за ручку замка. Нажимает вниз. Щелчок ригеля разносится по комнате, как стук упавшей гильотины.

— Оставь эти бумаги себе, — говорит он, не поворачивая головы. — Сложи в саквояж. Вместе с зайцем. И возвращайся во Флоренцию. Шей сумки, Алессандра. У тебя это получается лучше, чем спасать тонущие корабли.

Дверь открывается.

Он делает шаг в коридор. Его фигура на секунду перечеркивает тусклый свет потолочных плафонов, а затем дверь плавно, с мягким пневматическим вздохом доводчика захлопывается за его спиной.

Щелк.

* * *

Тишина.

Она не просто возвращается в номер — она обрушивается сверху, как тонна мокрого базальта, выдавливая остатки воздуха из легких, забивая ноздри, уши, поры на коже.

Я стою посреди комнаты, не шевелясь. Пальцы правой руки все еще вытянуты в пустоту — туда, где секунду назад была ткань его пиджака. Мышцы свело судорогой, плечо ноет, но я не опускаю руку. Если я опущу руку, жест завершится. Если жест завершится, это будет значить, что он действительно ушел. Что дверь действительно закрыта. Что все кончено.

Секунда. Пять. Десять.

42
{"b":"982672","o":1}