Рука опускается сама. Падает вдоль бедра плетью, чужой, отяжелевшей, точно набитой свинцовой дробью.
Я поворачиваюсь к окну.
Сиэтл за стеклом продолжает жить. Дождь хлещет в панорамную витрину с методичным, равнодушным ожесточением. Внизу, в узком каньоне Четвертой авеню, ползут желтые жуки такси, вспыхивают красные тормозные огни, раскрываются черные купола зонтов над головами людей, спешащих в свои сухие, освещенные офисы к утренним пончикам и квартальным отчетам. Никто из них не знает, что на двадцать первом этаже отеля «Сорренто» только что закончилась двадцатичетырехлетняя война.
Закончилась абсолютным, сокрушительным поражением обоих фронтов.
Я подхожу к столу. Ноги двигаются механически, ступни оставляют на полированном паркете влажные, бледные следы от пота и холода.
Вот она. Черная кожаная папка.
Она лежит передо мной, толстая, перетянутая широкой шелковой тесьмой. Внутри — триста сорок страниц безупречного, неопровержимого компромата. Счета траста «Херитедж» в Лихтенштейне. Протоколы закрытых заседаний попечительского совета округа Кинг. Личные распоряжения Элеоноры Восс об искусственном занижении ликвидационной стоимости верфи Марко Росси. Заключения почерковедческой экспертизы с гербовыми печатями штата Вашингтон.
Оружие абсолютной победы.
Стоит мне сейчас набрать номер федерального прокурора в Сиэтле — номер лежит на первой странице в файле, записанный моей собственной рукой полгода назад в Цюрихе, — и через сорок минут в особняк на холме войдут люди с ордерами на обыск. Через два часа имя Элеоноры Харди исчезнет из списков благотворительного фонда. К вечеру агентство «Блумберг» выпустит экстренную молнию о крупнейшем финансовом скандале в благотворительном секторе тихоокеанского побережья. Ее репутация, ее гордость, ее власть, ее безупречный стальной шелк — все превратится в кучу зловонного пепла.
Я протягиваю руку. Пальцы касаются тесьмы. Развязывают узел.
Верхний лист — постановление об отчуждении земли верфи от двенадцатого ноября девяносто восьмого года. В правом нижнем углу — размашистая, острая, уверенная подпись: Eleanor Voss.
Я смотрю на эти чернила. Четырнадцать лет эта закорючка была для меня центром вселенной. Я представляла, как буду смотреть на нее, когда добьюсь своего. Представляла этот миг торжества, чистый, холодный, ослепительный, как горный воздух над Альпами. Думала, что в эту секунду дух моего отца обретет покой, а мать наконец-то перестанет вздрагивать по ночам от звонков в дверь.
Я смотрю на подпись.
И не чувствую ничего.
Абсолютно. Ни ярости. Ни удовлетворения. Ни капли того сладкого, дурманящего яда, ради которого я продала свою юность.
Бумага мертва. Чернила мертвы. Элеонора Харди мертва в своей золоченой клетке, и разрушение ее репутации не вернет Марко Росси из миланской могилы, не вернет мне семь лет, не сотрет маминых слез в туалете терминала Такома.
Но главное — это ничего не даст Джейсону.
Образ его лица возникает передо мной так отчетливо, словно он все еще в комнате. Эти пустые, выжженные глазницы. Эта страшная фраза: «Совет директоров сегодня в полдень рассмотрит предложение о контролируемом банкротстве... Элеонора получит все... А я наконец-то закончу эту историю».
Он сдался.
Он не пойдет на дно, отбиваясь, как акула. Он просто разожмет руки и позволит воде сомкнуться над головой, потому что последняя соломинка, за которую он держался эти три недели — слепая, наивная вера в то, что кто-то по ту сторону стола видит в нем живого человека, — оказалась замаскированным лезвием бритвы.
Я убила его.
Не Элеонора. Не долги. Не кризис ликвидности. Я приехала сюда с этим чертовым лезвием в рукаве, улыбалась ему, слушала про лодки, пила вино Сальваторе, спала в его объятиях — и собственными руками перерезала ему последнюю жилу, державшую его на плаву.
В горле поднимается темный, удушливый ком.
Я опускаю взгляд правее. На рамку.
Джейсон в двадцать пять лет. Растрепанные ветром волосы. Смех, бьющий через край. Вера в то, что мир можно починить так, чтобы держалось прочнее, чем было.
Моя рука поднимается. Пальцы медленно, бережно касаются деревянного ободка рамки. Поднимают ее со стола.
Стекло холодное. Я прижимаю его к груди, к тонкой ткани серой майки, прямо туда, где под ребрами пульсирует рваная, кровоточащая рана. Опускаюсь на колени прямо на холодный паркет перед столом. Лоб упирается в полированный край дубовой столешницы.
Слезы больше не текут. Источник иссяк. Осталась только пустота — огромная, холодная, бескрайняя, как залив Пьюджет-Саунд в ноябрьский шторм.
Месть не имеет смысла.
Она никогда не имела смысла. Это был морок, уродливая химера, выдуманная испуганной девочкой с оторванным заячьим ухом, чтобы не сойти с ума от бессилия. И теперь эта химера поглотила все: мою легенду, мое имя, будущее компании Харди и единственного мужчину, которого я полюбила за тридцать один год своей пустой, выверенной, одинокой жизни.
За окном воет сирена далекого парома — низкий, тоскливый, вибрирующий гул, уходящий в туман над водой.
На часах — восемь сорок утра.
До совета директоров осталось три часа двадцать минут.
Я сижу на полу, сжимая в руках чужую молодость, и впервые в жизни не знаю, зачем мне делать следующий вдох.
Глава 14
Сайт авиакомпании открыт на экране третий день подряд, и курсор снова замирает над синей кнопкой. «Выбрать билет». Как будто от названия что-то зависит, как будто если прочитать это достаточно раз, рука сама нажмет.
Я не нажимаю.
Рейсы из Сиэтла в Милан, потом пересадка, потом Флоренция, пятнадцать часов в пути, и за эти пятнадцать часов можно успеть забыть, что здесь было. Так я себе говорю. Говорю уже третий раз, и с каждым разом звучит это все менее убедительно, как молитва, в которую сам перестал верить, но продолжаешь бормотать по привычке, потому что молчать страшнее.
Чемодан стоит у двери. Он наполовину собран — свитера сложены ровными стопками, как я привыкла складывать их много лет, с ровными углами, с идеальной симметрией, которой меня когда-то учила мать. А рядом, поверх этой аккуратности, валяется скомканное платье, то самое, серое, в котором я была на ужине у Сальваторе, и я не помню, когда бросила его туда вот так, небрежно, не сложив. Я смотрю на этот чемодан и не узнаю его. Не узнаю вещь, которую сама собирала. Будто это чужой багаж, оставленный кем-то второпях, и мне велели его довезти, а я не знаю, куда.
Диос мио. Я не помню, когда в последний раз не могла довести дело до конца. Даже в детстве, даже когда дрожали руки, я заканчивала то, что начинала.
Я закрываю глаза, и тут же, без приглашения, снова всплывает его лицо. Не злое. Не искаженное яростью, какой я, если быть честной, ждала, готовилась к ней, выстраивала защиту против крика, против хлопнувшей двери. Вместо этого — тишина и эти глаза, пустые, будто из них вынули что-то живое прямо у меня на глазах, аккуратно, одним движением, как вынимают стекло из рамы. Он смотрел на меня так, словно я уже умерла, но продолжаю зачем-то двигаться и говорить.
Я прокручиваю этот взгляд снова. И снова. Он не становится легче от повторения, он становится только отчетливее, резче, въедается глубже, как капля воды точит камень не силой, а временем.
Телефон лежит на столе экраном вверх. Я смотрю на него каждые двадцать минут, и экран молчит, темный, безучастный, будто сам телефон устал ждать вместе со мной. Ни звонка. Ни сообщения. Третий день. Я знаю разницу между тишиной, которая означает «мне нужно время», и тишиной, которая означает «меня для тебя больше нет», и это — вторая.
Я проверяю еще раз. Экран блокировки, фотография залива, которую я поставила, когда только приехала сюда, в другой жизни и имени. Ничего.
Пальцы зависают над клавиатурой ноутбука. Можно напечатать номер карты, ввести паспортные данные, нажать «оплатить» — три секунды, и через девять часов я буду в воздухе, над океаном, где меня никто не найдет, даже если захочет. Где мама обнимет меня в аэропорту и не спросит ничего, просто обнимет, и я смогу, наконец, заплакать так, как не плакала здесь, по-настоящему, до изнеможения.