Ана Вайман
Привет из прошлого
Глава 1
Колеса касаются земли — тихий удар, почти нежный.
Я смотрю в иллюминатор — серое небо, низкие тучи, разорванные где-то у горизонта. Полоса мокрая, огни на ней расплываются. Самолет еще катится, еще гудят двигатели, а я уже знаю: все. Назад дороги нет.
— Алессия Ди Джованни, — говорю я себе тихо, почти беззвучно.
Женщина у прохода оборачивается. Я улыбаюсь ей — вежливо, необязывающе, как улыбаются незнакомцам в самолетах. Она успокаивается и снова смотрит в свой иллюминатор.
Это имя я произношу каждое утро уже восемь месяцев. Перед зеркалом, перед чашкой кофе, прежде чем открыть ноутбук. Не как молитву — скорее как горькое лекарство. Его нужно принимать регулярно, чтобы подействовало.
У паспортного контроля очередь движется медленно. Я стою в ней и наблюдаю за офицером — молодой, утомленный, из тех, кто уже отработал семь часов и считает время до конца смены. Он смотрит в паспорта рассеянно, но все же смотрит.
Моя очередь.
— Цель визита?
— Деловые переговоры, — отвечаю я по-английски. Ровно. Без усилия. — Технологический сектор.
— Где остановитесь?
— Отель «Сорренто». Предварительное бронирование на три недели.
Он листает паспорт, задерживает взгляд на фотографии. Потом на мне. Потом снова на фотографии. Это обычная процедура, я знаю, но внутри что-то все равно сжимается — не страх, нет, что-то более странное. Любопытство к собственному отражению в чужих глазах: кого он видит? Алессию Ди Джованни, тридцать один год, гражданку Италии, совладелицу небольшого производства кожаных изделий из Флоренции. Он видит именно ее. Именно это.
Штамп. Паспорт вернули.
— Добро пожаловать в Соединенные Штаты.
Ирония этой фразы не ускользает от меня. Добро пожаловать. Как будто это первый раз. Как будто я не родилась здесь. Как будто я не уезжала отсюда семилетней девочкой, не понимая, почему мама плачет в туалете аэропорта, думая, что я не вижу.
Я убираю паспорт во внутренний карман пиджака. Чужое имя, свое лицо. Такова цена входного билета.
Мне было семь лет.
Я помню не сам аэропорт — скорее ощущение аэропорта. Слишком яркий свет. Слишком много людей. Мамина рука, сжавшая мою так крепко, что побелели костяшки. Я думала: она боится. Теперь я понимаю — она держалась. Два чемодана. Большой и маленький. Я несла маленький сама, потому что мама сказала: ты уже большая, ты справишься. Внутри были мои вещи — платье с кружевами, которое я любила, несколько книжек на английском, мягкий заяц с одним ухом. Я думала, что мы едем на каникулы.
Мама не плакала у стойки регистрации. Не плакала в очереди на посадку. Она улыбалась пограничнику — спокойно, красиво, так, как умела только она. Вивьен Росси умела улыбаться даже тогда, когда внутри все горело. Плакала она потом. В туалете, за запертой дверью, пока я ждала снаружи, рассматривая собственные туфли. Я слышала. Я не стучала. Самолет улетел из Сиэтла в шесть утра. К тому моменту я уже спала, привалившись к маминому плечу, и не видела, как город уходил вниз.
Это был последний раз. До сегодняшнего дня.
Зал выдачи багажа встречает меня гулом транспортера и запахом казенного воздуха. Я нахожу свое место у нужной ленты и жду. Первым появляется кейс — темно-коричневая кожа, дискретные металлические застежки, ни одного лишнего элемента. Внутри — образцы. Шесть сумок, каждая завернута в папиросную бумагу, каждая с историей. Флорентийская кожа, двойные швы, фурнитура, которую мы заказываем у одного мастера уже четыре года. Это настоящее — мой маленький, не слишком прибыльный, но живой бизнес. Это легенда, которая держится, потому что она правда.
Вот ирония моей биографии: я начала шить сумки, чтобы было чем заняться в годы, когда план вызревал медленно. Оказалось, у меня к этому талант.
Следом выезжает чемодан. Один. Я давно научилась не брать лишнего.
Я подхватываю оба и выхожу в сторону выхода. Все, что мне нужно для легенды — здесь. Все, что мне нужно для войны — тоже. Разница между ними меньше, чем кажется.
Автоматические двери открываются, и я выхожу на улицу.
Первое, что я чувствую, — запах. Не тот, что я ожидала. Не тот, что описывала мама долгими флорентийскими вечерами, сидя у окна с бокалом вина и тем особым выражением лица, которое я со временем научилась читать: ностальгия, замешанная на горечи. Она говорила — свежий воздух, море где-то рядом, старые деревья. Я составила картину из ее слов и хранила ее двадцать лет, как хранят фотографию человека, которого никогда не видели.
Сиэтл пахнет дождем и хвоей.
Это точно. Но это слишком живо. Слишком конкретно. Не абстракция из маминых рассказов, а что-то настоящее, резкое, почти агрессивное в своей обычности. Я стою у края тротуара с чемоданом в руке, и этот запах входит в меня прежде, чем я успеваю выставить щит.
Доля секунды. Не больше.
Потом я выдыхаю. Плечи опускаются ровно на столько, сколько позволяет хорошая осанка. Я смотрю на серое небо над парковкой, на вереницу машин у обочины, на водителей с табличками в руках. Мой водитель крайний. На табличке написано: «A. Di Giovanni».
Я иду к нему.
Сиэтл оказался не таким, каким я его воображала. Это неудобно. Неудобно, что реальность сложнее картинки. Неудобно, что один запах может на секунду сбить дыхание, которое я тренировала годами. Но секунда прошла. Я здесь.
Алессия Ди Джованни кивает водителю и загружает чемодан в багажник.
Алессандра Росси запоминает, что реальный Сиэтл пахнет именно так. Ей еще придется привыкнуть.
* * *
Дорога в отель занимает двадцать минут. Я смотрю в окно. Сиэтл разворачивается медленно, как чужое письмо, которое читаешь без разрешения. Сначала — эстакады и парковки аэропорта, ничем не примечательные, одинаковые во всех городах мира. Потом шоссе, мокрый асфальт, полосы света от фонарей, размытые дождем. Потом — город.
Он красивый. Это первое, что я думаю, и это меня раздражает.
Я готовилась к серости. К промышленному унынию, к тяжелому небу, которое давит на плечи. Мама описывала Сиэтл именно так в те редкие моменты, когда ее воспоминания были горькими, а не сентиментальными. Я держалась за эту версию. Она удобнее. Вместо этого — стеклянные башни, которые отражают низкие облака, и в этом отражении облака становятся почти архитектурой. Залив где-то справа, я не вижу его, но чувствую — воздух меняется, делается тяжелее и солонее, когда мы проезжаем мимо определенного перекрестка. Деревья — высокие, темные, с мокрой хвоей — стоят вдоль дороги с таким достоинством, что кажется, будто это они решают, позволять ли городу существовать.
Красиво. Раздражающе красиво.
Я мысленно делаю пометку и убираю эмоцию в сторону.
Через несколько минут я начинаю узнавать улицы. Не по памяти — ее почти нет, только смутные детские обрывки, которым я не доверяю. По фотографиям. По спутниковым картам, которые я изучала так долго, что теперь могу воспроизвести схему района с закрытыми глазами. По досье, которое собирала четыре года, дополняя, проверяя и перепроверяя каждую деталь.
Вон там — угол, за которым стоит здание компании Харди. Девятнадцать этажей, стекло и сталь, сейчас наверняка пустое, рабочий день заканчивается. Я не поворачиваю голову — только отмечаю. Координата на карте, не место. Через три квартала направо — клуб. Закрытый, для своих. Туда мне нужно попасть в течение первых двух недель. У меня есть имя, которое откроет дверь: один из клиентов, флорентийский архитектор с безупречным вкусом и широкими связями, написал рекомендательное письмо еще в феврале. Он не знал, зачем именно мне нужен этот клуб. Я сказала — деловые контакты, новый рынок. Он поверил, потому что это правда. Просто не вся правда.
Машина замирает на светофоре, и я смотрю на витрину ресторана напротив. Внутри — несколько пар, деловой ужин за угловым столиком, женщина в сером пальто что-то объясняет мужчине с усталым лицом, и он кивает, но смотрит мимо нее. Обычная картина. Я отвожу взгляд.