Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Я закрываю досье.

Беру телефон. Открываю переписку с матерью — последнее сообщение мое, неделю назад, короткое. Начинаю печатать: «все идет по плану». Смотрю на эти четыре слова. Удаляю.

Печатаю: «Как ты?»

Отправляю.

Телефон кладу экраном вниз.

За окном Сиэтл светится в дожде — огни на воде, красные сигнальные огни парома вдали, желтые квадраты чужих окон. Я гашу лампу на столе и ложусь, не разбирая кровать до конца.

Сон не приходит сразу.

Я лежу в темноте и думаю — не о плане, не о следующей встрече, не о том, что нужно скорректировать в легенде после разговора с Элайджей. Я думаю о человеке в клетчатой рубашке у доски с формулами. О том, что таких людей не много — тех, кто входит и меняет температуру — и что большинство из них в какой-то момент перестают. Не потому что захотели. Просто что-то случилось, и они однажды не вошли, и комната осталась той же температуры, и они привыкли.

Я думаю об этом дольше, чем следует.

За окном гудит паром — далеко, почти неслышно. Дождь по стеклу ровный, без усиления и без конца.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон — не тактическая, не полезная, совершенно мне не нужная: каким он был, когда еще не знал, что устанет.

Глава 5

Город за стеклом к семи вечера менял цвет — гасли офисные огни в башнях, зажигались другие, ниже, теплее. Сиэтл умел это делать незаметно: не переключался, а перетекал, как будто никто специально не поворачивал рубильник. Я сидела в кресле у окна в одном из немногих мест в этом городе, которые я успела присвоить — небольшой бар на третьем этаже отеля, без претензий, со скрипящими деревянными полами и барменом, который никогда не спрашивал, как дела. Я оценила это с первого вечера и с тех пор приходила сюда именно тогда, когда не хотела отвечать на этот вопрос.

Передо мной стоял бокал с вином — темное, терпкое, тосканское, что было и частью легенды, и правдой одновременно. Я открыла планшет и заставила себя смотреть в колонки цифр, которые нужно было разобрать до утра. Аналитики прислали первый пакет поdue diligence: технический долг, кредиторская задолженность, структура капитала — все, что компания Харди тщательно декорировала в презентациях и что выглядело совсем иначе в сырых таблицах.

Я работала. Мне это всегда легко давалось — уйти в цифры, отключить все лишнее, стать просто функцией, которая обрабатывает информацию. Почти давалось. Почти.

Я перелистнула страницу — и поймала себя на том, что перечитываю одну и ту же строку уже третий раз.

Отложила планшет. Взяла бокал. Посмотрела в окно.

За стеклом шел дождь — разумеется. Здесь всегда шел дождь, и я уже перестала это замечать, что само по себе было странно: в Сиэтле я провела меньше двух недель, а уже к чему-то привыкла.

Я не услышала, как он вошел.

Сначала — заметила движение периферийным зрением, потом — голос бармена, короткое «добрый вечер», потом — шаги по деревянным доскам, и я мгновенно, без того чтобы повернуть голову, поняла, кто это, по одному только ритму шагов: без спешки, без остановки, уверенные, как у человека, которому незнакомые места не причиняют неудобств.

Джейсон Харди.

Он меня не увидел. Я успела понять это раньше, чем он дошел до барной стойки — он шел туда, не скользя взглядом по залу, не проверяя, кто здесь и зачем. Просто шел, как ходят в место, где не нужно ничего изображать. Сел на высокий табурет у стойки, бросил туда же пиджак — без извинения, без «можно», просто — бросил. Кивнул бармену. Что-то сказал — я не расслышала.

Я не двигалась.

Пять секунд. Десять.

Потом взяла планшет, наклонила его так, чтобы стекло не давало блика в сторону стойки, и вернулась к цифрам. Или сделала вид, что вернулась. Я не планировала говорить с ним. Здесь не было плана — не этот вечер, не этот бар, не это его одиночество у стойки с бокалом виски, который ему принесли без вопросов, как приносят постоянному гостю. Инструкции для таких ситуаций я давала себе сама, и первая из них звучала просто: случайность — это ресурс, но только тогда, когда ты ее контролируешь.

Я не контролировала эту случайность. Я в ней просто оказалась.

Он повернулся — неожиданно, без перехода, как поворачиваются, когда что-то кожей: — и посмотрел прямо на меня.

Секунда. Узнавание.

Я подняла взгляд от планшета с таким видом, будто только что его заметила. Он усмехнулся — едва, уголком губ — встал и подошел. Не спросил разрешения подойти, не жест «могу?» рукой на свободное кресло. Просто подошел и сел напротив с бокалом, как будто мы уже договорились.

— Алессия Ди Джованни, — сказал он, — работает с планшетом в баре в четверг вечером. Это выглядит как нарушение какого-то итальянского закона.

— В Италии так работает половина Флоренции, — сказала я. — Другая половина делает то же самое в кафе.

— Разница?

— В кафе — эспрессо. Здесь — это.

Я подняла бокал. Он посмотрел на него.

— Тосканское?

— Brunello. Почти.

Он кивнул — не потому что разбирался в тосканских винах, а потому что слово само по себе было достаточным ответом. Это мне понравилось: он не делал вид, что знает то, чего не знает. Я снова сказала себе, что это нейтральное наблюдение.

— Вы здесь часто? — спросила я.

— Достаточно. — Он взял свой бокал. Посмотрел не в него, а в сторону окна. — Близко к офису. Тихо. Никто не здоровается с видом, который означает «нам нужно поговорить».

— Это критерий.

— Главный.

Дождь за стеклом усилился — я слышала, как он менял тембр, переходя из мелкого сиэтлского шуршания во что-то плотнее. Огни внизу расплывались. Паром на горизонте превратился в размытое пятно. Несколько секунд мы молчали. Не неловко — я отметила это. Тишина была из тех, которые не требуют заполнения.

Потом он сказал:

— Вы успели его почувствовать?

— Что?

— Город. — Он не обернулся от окна. — Обычно приезжают, делают дела, уезжают. Сиэтл — то место, которое люди видят из такси и из переговорных комнат и думают, что видели.

— А вы его чувствуете?

— Я в нем живу долгие годы, — сказал он. — Это другой вопрос.

Я посмотрела на него. Он смотрел на улицу — не рассеянно, внимательно, как смотрят на что-то, что знают наизусть и все равно продолжают изучать.

— Что в нем? — спросила я. Не из плана. Просто спросила.

Он помолчал.

— Он не пытается казаться, — сказал он наконец. — Сан-Франциско все время что-то доказывает. Нью-Йорк требует, чтобы ты был на высоте. Сиэтл просто заливает дождем, и вода в заливе серая, и ты либо остаешься — либо нет. Никто не уговаривает.

Это было точно — я почувствовала это еще в первый день, только не формулировала так.

— Вы остались, — сказала я.

— Я остался.

Пауза. Он взял бокал, поставил обратно, не отпив.

— Хотя иногда думаю, что это тоже инерция. — Голос был ровным, без жалобы, просто констатация. — Однажды решил остаться, и это решение работает само по себе, уже без участия. Ты просто здесь — и дальше как-то не задумываешься.

Я смотрела на него. Он говорил это не мне — не в том смысле, что не замечал меня. Просто говорил вслух то, что, вероятно, не говорил обычно вслух нигде. Не жаловался. Не приглашал к сочувствию. Просто — выпустил, как выпускают воздух, которого слишком долго держишь больше, чем нужно.

— Иногда хочется исчезнуть? — спросила я тихо.

Он повернулся и посмотрел на меня — впервые за этот разговор без той легкой дистанции, которая до сих пор присутствовала. Прямо, открыто, как смотрят, когда слова попали точно.

— Не исчезнуть, — сказал он медленно, выбирая. — Не быть найденным. Разница небольшая, но есть.

Я понимала разницу. Я знала ее — не теоретически, из собственного материала, который не имел отношения к легенде и который я никогда не трогала в разговорах. Но сейчас кивнула просто — без объяснений, без «я понимаю», только кивнула. Он это принял. Не спросил, откуда я знаю. Просто принял, как принимают то, что достаточно.

12
{"b":"982672","o":1}