Я не жду их реакции. Я просто разворачиваюсь и иду к нему.
Ноги двигаются сами. Каждый шаг отдается глухим ударом в висках: раз, два, три. Подол бархатного платья кажется чугунным, воздух сопротивляется движению, словно я продираюсь сквозь застывающий цемент.
Я подхожу с бокалом минеральной воды в руке, который успела подхватить с чужого столика — мне нужно занять чем-то пальцы, иначе они выдадут предательскую, мелкую дрожь, готовую вырваться наружу.
— Джейсон, — произношу я, останавливаясь в двух шагах. Имя звучит тихо, без светского нажима, почти интимно — так, как я произносила его ночью в темноте номера.
Он не вздрагивает. Медленно опускает бокал, переводит взгляд с моего лица на темный бархат на ключицах и снова вверх — прямо в мои зрачки.
Взгляд другой.
Той обжигающей, беззащитной теплоты, которая связывала нас сорок восемь часов назад, больше нет. Но нет и холодной корпоративной брони, которую он надевал на официальных совещаниях.
Между нами опустился фильтр. Мутный, толстый, непроницаемый слой льда, сквозь который он теперь изучает меня — как редкий, опасный и непонятный биологический образец, найденный на пороге собственного дома.
— Алессия, — произносит он.
Имя звучит ровно. Без акцента, без интонации. Просто набор звуков. Но я слышу — слышу всем своим существом, — как надломился этот голос на втором слоге. Он произнес это имя так, словно проверял его подлинность на зуб, как фальшивую монету, и монета оказалась пустой внутри.
— Скучный вечер, правда? — говорю я, разыгрывая светскую партию из последних сил, чувствуя, как от этой фальши пересыхает во рту. — Благотворители Сиэтла удивительно консервативны в выборе тем для разговоров. Все крутится вокруг налоговых льгот и стоимости земли под застройку.
— Люди говорят о том, что боятся потерять, — отвечает он. Голос глухой, низкий, с той хрипотцой, которая появляется у него после долгих часов молчания. — Земля — это надежно. В отличие от людей.
Фраза бьет наотмашь. Я держу удар, заставляя себя не опускать подбородок.
— Вы кажетесь утомленным. Совет директоров завтра в полдень — тяжелое испытание?
— Совет директоров — это рутина, — он смотрит чуть мимо моего виска, в сторону окон, за которыми клубится серый туман. — Вопрос лишь в том, кто окажется по другую сторону стола, когда откроются протоколы.
Пауза. Длинная, мучительная, растянутая до звона в ушах. Мимо проходит пара, кто-то смеется, пахнет чужими духами — сладкой туберозой, от которой меня начинает мутить.
Я жду. Я жду вопроса.
«Кто такой Лоренцо Феррара? Почему он назвал тебя Алессандрой? Что ты скрываешь?».
Спроси меня, умоляю я про себя, глядя на его сжатые челюсти. Закричи. Схвати за руку. Выведи на балкон, потребуй ответа, швырни обвинение мне в лицо! Дай мне повод защищаться или упасть на колени и сказать правду!
Ничего.
Он молчит. Он просто стоит рядом, в полутора футах от меня, держит свой бокал и молчит с тем сокрушительным, могильным достоинством, которое ранит глубже любого ножа. Это молчание — не нерешительность. Это приговор, вынесенный внутри, до выяснения всех обстоятельств. Человек, которого предали слишком много раз за сорок пять лет жизни, не устраивает истерик. Он просто закрывает двери. Одну за другой. Тихо, методично, без стука.
— Знаете, что самое удивительное в этом зале? — произносит он вдруг, не меняя позы.
— Что?
— Здесь нет ни одного человека, который был бы тем, за кого себя выдает, — он криво, едва заметно усмехается одним уголком рта, и в этой усмешке столько выжженной горечи, что у меня сжимается сердце. — Все носят маски. Вопрос только в цене ткани. Некоторые маски стоят очень дорого. Но в темноте они все равно сползают.
Он поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит прямо в глаза — долго, безжалостно, так, словно пытается прожечь мою сетчатку и увидеть ту семилетнюю девочку, которую его жена вышвырнула из этого города двадцать четыре года назад.
— Доброй ночи, мисс Ди Джованни, — говорит он, делая легкий, подчеркнуто формальный поклон головой.
«Мисс Ди Джованни».
Слова падают между нами ледяными булыжниками, возводя стену обратно. Ту самую стену, которую мы ломали в темноте отельного номера.
— До завтра, Джейсон, — шепчу я пересохшими губами.
Он не отвечает. Разворачивается и уходит — не спеша, ровной, тяжелой походкой, растворяясь в толпе гостей у центрального выхода.
Я остаюсь одна посреди сверкающего зала. Вокруг звенят бокалы, струнный квартет начинает играть что-то бравурное, Элеонора смеется в кругу попечителей своим сухим, отточенным смехом.
Нить лопнула.
Я не знаю, сколько именно метров пропасти отделяет меня от падения. Но я знаю, что падение уже началось.
* * *
Дверь гостиничного номера захлопывается за моей спиной с мягким, герметичным щелчком.
Тишина.
Она обрушивается на меня мгновенно, как тонна мокрого песка. В темноте комнаты светится только зеленоватый огонек зарядного устройства на тумбочке да прямоугольник панорамного окна, за которым ночной Сиэтл мигает миллионами равнодушных огней сквозь мелкую водяную пыль.
Я делаю два шага по ковру, сбрасываю туфли — они падают набок, каблуки глухо стукаются о плинтус.
И в эту секунду меня накрывает.
Дрожь начинается со ступней — мелкая, противная, электрическая вибрация, которая поднимается по икрам, перехватывает колени, сжимает желудок ледяным спазмом и вырывается наружу через плечи и челюсти. Меня трясет так сильно, что зубы стучат, издавая в пустом номере мерзкий, сухой звук. Я обхватываю себя руками за плечи, сжимая бархат платья пальцами, пытаюсь глубоко вздохнуть — и не могу. Воздух застревает в горле, как сухой ком шерсти.
Я сползаю спиной по закрытой двери прямо на пол. Сижу на холодном паркете, поджав колени к груди, и жду, когда этот приступ животного, первобытного ужаса отпустит тело.
«Соберись, — приказываю я себе сквозь стиснутые зубы. — Ты — Алессандра Росси. Ты пережила нищету Милана, ты выстроила бизнес из обрезков кожи, ты держала удар перед акулами швейцарского арбитража. Соберись, дрянь!».
Голос разума звучит жалко. Он больше не работает. Потому что на этот раз на кону стоят не деньги, не статус, не фабрика и даже не месть. На кону стоит человек. Человек, которого я потеряла сегодня в десять вечера у мраморной колонны, даже не успев сказать ему, кто я на самом деле.
Через пять минут дрожь немного утихает, сменяясь тупой, ноющей ломотой во всем теле.
Я заставляю себя подняться. Ноги ватные, непослушные. Не зажигая верхнего света, я подхожу к массивному дубовому столу и включаю настольную лампу.
Желтый круг света выхватывает из полумрака черную кожаную папку.
Она лежит раскрытой. Листы с гербовыми печатями штата Делавэр, финансовые проводки, подпись Элеоноры Восс под протоколом ликвидации верфи Росси. Улики. Оружие, которое я так бережно точила четырнадцать лет.
И рядом — фотография.
Джейсон. Двадцать пять лет. Растрепанные ветром волосы, расстегнутый воротник, открытый смех человека, который еще не знает, что через несколько месяцев его душу с потрохами купит наследница трастового фонда. Снимок по-прежнему повернут лицом к окну. К ночному городу. К дождю, который снова начинает бить в стекло мелкими, частыми щелчками.
Я смотрю на бумаги, и в голове включается безжалостный таймер.
Если Лоренцо Феррара назвал мое настоящее имя — а он его назвал, я видела это по лицу Джейсона, видела по тому, как он отшатнулся от меня внутренне, — то у меня нет дней. У меня нет даже суток.
У меня есть часы.
Джейсон вернется домой. В свой особняк над заливом. Он будет пить виски в кабинете, смотреть на темную воду и думать. А потом... потом он может пойти к ней. К Элеоноре. Или Элеонора, чьи шпионы в Милане уже роют землю вокруг имени Риккардо Форте, придет к нему сама с утренней порцией сводок. И тогда круг замкнется.