Элеонора.
Она не делает резких движений. Она просто делает два шага вправо от витрины с антикварным фарфором и оказывается точно на траектории моего движения. Если я сделаю еще шаг вперед, мы столкнемся плечами.
Мне приходится затормозить. Резко, но удерживая равновесие, чтобы ткань платья не выдала инерции движения.
— Мисс Ди Джованни, — ее голос звучит как звук металлического скребка по заиндевевшему стеклу. Негромкий, идеально артикулированный, лишенный любых человеческих модуляций. — Какая стремительность. Вы двигаетесь по этому залу так, словно опаздываете на поезд. Я думала, итальянцы относятся к светским обязанностям с большей... созерцательностью.
Внутри меня все сжимается в тугой, пульсирующий ком. Я краем глаза — периферийным зрением, не смея повернуть голову — вижу, как Лоренцо заканчивает разговор со швейцарцем. Он делает шаг в сторону колонны. До Джейсона ему осталось пятнадцать футов.
— Миссис Харди, — я заставляю себя улыбнуться, и эта улыбка кажется мне деревянной маской, приклеенной к свежей ране. — Прошу прощения, если показалась невежливой. Я увидела земляка, с которым не пересекалась несколько лет. Хотела засвидетельствовать почтение, пока он не затерялся в толпе.
— Ах, земляка, — Элеонора чуть наклоняет голову, и тяжелая жемчужная капля в ее ухе качается, отбрасывая бледный блик на ее фарфоровую скулу. — Как трогательно. Этот неистребимый итальянский вкус к драме, к внезапным встречам, к бурным воссоединениям... Знаете, Алессия, меня всегда поражало, с какой легкостью жители Средиземноморья превращают любое деловое пространство в сцену для оперы.
Она делает полушаг ближе. Ее духи — холодный, сухой ирис с металлической нотой — забивают мне ноздри. Она держит меня. Она делает это совершенно сознательно. Я вижу по ее глазам: она не знает про Лоренцо, она понятия не имеет, куда именно я шла, но ее хищное чутье подсказало ей, что я тороплюсь, что мне куда-то нужно, а значит — самое правильное действие с ее стороны — это заблокировать проход. Взять измором. Продемонстрировать власть территории.
— Жизнь вообще похожа на оперу, Элеонора, — парирую я, чувствуя, как ногти левой руки пробивают кожу ладони сквозь ткань перчатки. — Особенно когда финал приближается быстрее, чем ожидали зрители. Простите, мне действительно нужно...
— Погодите, — ее рука в тонкой перчатке поднимается, едва не касаясь моего предплечья. Жест хозяйки дома, останавливающей гостя, который потянулся к чужой вещи. — Мы так и не закончили наш разговор о часовне в Олимпии. Вы помните? Я ведь навела справки у наших флорентийских реставраторов. Тех самых, что вели работы пять лет.
Холод подо льдом взрывается новой вспышкой паники.
— Вот как? — мой голос звенит, но я не могу его выровнять.
— Да, — ее губы растягиваются в узкую, победную нить. — Они были крайне удивлены, когда я назвала имя Алессии Ди Джованни. Сказали, что семья Ди Джованни действительно владела кожевенными мастерскими, но последняя представительница этой ветви продала активы фонду в Прато еще до пандемии и уехала в Швейцарию...
— Алессия! Боже мой, вот ты где!
Голос Элайджи врезается между нами, как спасательный круг, брошенный в штормовое море, но в этот же миг он становится последним гвоздем в крышку моего гроба.
Элайджа подходит с бокала в руке, сияющий, абсолютно слепой к ледяному электричеству, потрескивающему между двумя женщинами.
— Элеонора, дорогая, ты не можешь монополизировать нашу гостью весь вечер! Мы с юристами как раз обсуждали пункт о ликвидационных привилегиях в завтрашнем соглашении, и мне крайне необходимо ее экспертное мнение по поводу миланского арбитража...
Я не слышу, что отвечает Элеонора. Я не слышу вежливого смеха Элайджи.
Потому что в этот момент я, наконец, поворачиваю голову в сторону колонны.
Поздно.
Лоренцо Феррара уже стоит в двух шагах от Джейсона.
Я вижу, как он улыбается — широкой, открытой европейской улыбкой. Вижу, как Джейсон поворачивается к нему, чуть нахмурившись, отрывая взгляд от своего бокала. Вижу, как Лоренцо протягивает правую руку для рукопожатия, и широкая ладонь Джейсона смыкается на ней.
Время останавливается. Звуки окончательно умирают.
Все кончено.
* * *
Я стою в семи шагах от них, зажатая между щебечущим о налогах Элайджей и холодно ухмыляющейся Элеонорой, и не могу пошевелиться. Любое движение сейчас — шаг вперед, оклик, попытка вмешаться — будет выглядеть как паническое бегство виновного. Это только привлечет внимание, ускорит взрыв, сделает его публичным и позорным.
Я застываю каменным изваянием в вишневом бархате, превращаясь в чистый, обнаженный нерв, способный только наблюдать за собственной гибелью.
Они говорят.
Я не слышу слов — расстояние слишком велико, шум зала глушит звуки, — но я умею читать язык тела с пугающей точностью человека, чья жизнь годами зависела от чужих невербальных сигналов.
Лоренцо говорит первым. Быстро, живо, активно артикулируя свободной левой рукой — типичная манера флорентийца, привыкшего насыщать деловую речь жестами. Он явно сыплет комплиментами, упоминает кого-то третьего, потому что Джейсон вежливо кивает, чуть склонив голову к плечу. Обычный светский обмен любезностями между двумя состоятельными мужчинами на скучном приеме.
А потом Лоренцо делает паузу.
Его взгляд смещается. Он поворачивает голову в мою сторону — короткое, едва заметное движение подбородком, жест человека, который говорит: «Кстати, вон та дама у балюстрады...».
Джейсон замирает.
Его рука с бокалом виски застывает на уровне груди. Он не оборачивается ко мне сразу — нет, он слишком дисциплинирован для этого. Но я вижу, как мгновенно, за долю секунды, меняется конфигурация его лица.
Что-то проходит по нему — темная, быстрая тень, похожая на рябь от внезапного порыва ветра на гладкой воде залива.
Это не гнев. Не ярость обманутого любовника. Это что-то куда более сложное, пугающее своей неопределенностью. Брови чуть сдвигаются к переносице, веки прищуриваются, линия челюсти каменеет так резко, что под гладкой кожей отчетливо проступает желвак.
Удивление? Узнавание? Неверие?
Лоренцо продолжает говорить еще секунд двадцать. Он явно объясняет что-то — может быть, рассказывает ту самую историю про Палаццо Корсини, может быть, упоминает фамилию Росси, может быть... боже мой, что он говорит?!
«Она сказала вам, что она Ди Джованни? Какая чушь, это Алессандра Росси, ее отец разорился здесь двадцать лет назад...».
Или: «Какое совпадение, встретить здесь синьорину Росси! Ее семья когда-то жила в Сиэтле...».
Каждое предположение вонзается в виски раскаленной иглой. Неизвестность страшнее любого признания. Если бы Джейсон сейчас швырнул бокал на пол, если бы он шагнул ко мне с перекошенным от ненависти лицом — это было бы понятно. Это был бы приговор, финал, развязка, к которой можно подготовиться, выпрямив спину перед расстрелом.
Но он стоит неподвижно.
Лоренцо заканчивает фразу, улыбается, легко хлопает Джейсона по предплечью — жест дружеской солидарности — и отступает на шаг, откланиваясь. Он растворяется в толпе так же легко, как появился, направляясь к выходу на террасу, словно только что не сбросил ядерную бомбу на чужую жизнь.
Джейсон остается один у колонны.
Он медленно подносит бокал к губам, делает один короткий глоток. И только после этого — медленно, с нечеловеческим, пугающим спокойствием — поворачивает голову и смотрит прямо на меня.
Наши взгляды скрещиваются сквозь разделяющие нас двадцать футов чужого смеха, шелка и хрустального звона.
И в этот момент земля подо мной окончательно уходит в бездну.
* * *
— …вы согласны со мной, Алессия? — доносится до меня голос Элайджи, словно сквозь толщу мутной воды.
— Абсолютно, — отвечаю я автоматически, не отводя взгляда от Джейсона. Голос звучит ровно, чужой, словно записанный на пленку. — Прошу простить меня, Элайджа. Элеонора. Мне нужно обсудить с мистером Харди одну деталь завтрашнего протокола. Пока он свободен.