Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Она не смотрит на мужа. Она смотрит на меня.

Ее серые, немигающие глаза хищной птицы вбирают в себя каждую деталь: мою позу, наклон моей головы, то, как я держу бокал, как колышется бархат на моей груди. В этом взгляде нет истеричной женской ревности — ревность предполагает слабость, уязвленность, потерю контроля. В глазах Элеоноры Харди горит только холодный, исследовательский интерес инженера, наблюдающего за появлением микротрещины в плотине. Она зафиксировала ту невидимую дугу, которая только что вспыхнула через весь зал между мной и Джейсоном. Она не знает ее природы, но она зарегистрировала колебание поля.

Я не задерживаю на ней взгляд ни на долю секунды дольше положенного. Скольжу дальше, словно осматриваю драпировки на окнах или старинные гравюры с видами Пьюджет-Саунд. Задерживаться на Элеоноре — значит признать ее право на допрос. Я не дам ей этого права. Пока не дам.

— Знаешь, — негромко произносит Элайджа, не заметивший этой немой пантомимы, потому что как раз в этот момент отсалютовал кому-то бокалом через плечо, — я все-таки восхищаюсь Джейсоном. Большинство людей на его месте уже искали бы спасательные шлюпки в Сингапуре или продавали доли за бесценок калифорнийским стервятникам. А он стоит здесь, держит удар и даже умудряется выглядеть так, будто контролирует каждый цент.

— Контроль — это иллюзия, Элайджа, — говорю я, заставляя свой голос звучать ровно и сухо. — Особенно в бизнесе.

— Может быть. Но некоторые иллюзии стоят дороже любой реальности, не находишь?

Я не отвечаю. Потому что в этот момент, в дальнем конце зала, возле группы седовласых членов попечительского совета, чье-то движение заставляет меня замереть на полувдохе.

* * *

Человек поворачивается вполоборота к свету большой бронзовой люстры, и этот свет падает на его профиль — узкий, с характерным тосканским горбатым носом, тонкими губами и аккуратно подстриженной, с проседью эспаньолкой.

Лоренцо Феррара.

Мир вокруг меня не рушится со звоном — он просто схлопывается в одну черную, лишенную звуков точку.

Контрабас умолкает. Смех гостей превращается в глухой подводный гул. Воздух в легких мгновенно кристаллизуется в ледяную крошку, обдирая трахею.

Лоренцо. Младший партнер семьи Антинори по текстильным активам в Прато. Член флорентийского дворянского клуба, человек с безупречной родословной и длинной, цепкой памятью на лица и родовые ветви.

Я видела его три года назад. Благотворительный ужин в Палаццо Корсини в честь реставрации фресок в церкви Санта-Мария-Новелла. Долгий, душный июньский вечер, запах цветущих лимонов с набережной Арно, терпкое вино в тяжелых серебряных кубках. Я сидела за одним столом с его кузиной. Я сама — своими собственными губами! — назвала ему свое имя.

«Алессандра Росси. Моя семья когда-то занималась обработкой кожи на побережье, теперь у меня небольшая мастерская на виа Маджо».

Тогда не было никакой нужды лгать. Лоренцо Феррара не имел никакого отношения к Америке, к Сиэтлу, к трастовым фондам Элеоноры Харди. Он был просто светским знакомым, человеком из того круга, где все знают всех через одно рукопожатие, где родовые фамилии передаются как пароли. Он запомнил меня — я знала это тогда по тому, как он задержал мою руку при прощании, как долго смотрел вслед, когда я спускалась по широкой каменной лестнице дворца.

И сейчас этот человек стоит в шестидесяти футах от меня. В Сиэтле. В клубе, где собирается верхушка штата Вашингтон.

Его взгляд, блуждающий по залу с тем ленивым любопытством европейца, которому слегка скучно среди американской буржуазии, внезапно натыкается на темно-вишневый бархат моего платья.

Он замирает.

Я вижу, как чуть прищуриваются его темные глаза под густыми бровями. Как между ними залегает глубокая вертикальная складка — та самая складка, которая появляется у людей, когда они пытаются сопоставить картинку перед глазами с архивной записью в собственной памяти.

«Женщина из Флоренции. Знакомый овал лица. Тот же разворот плеч. Тот же темный узел волос. Но что она делает здесь? И почему ее лицо кажется мне таким знакомым?».

Он еще не вспомнил фамилию. Я вижу это по его лицу — имя крутится у него на кончике языка, перебирается среди сотен других имен светской Тосканы, но файл еще не открылся до конца. У него есть сомнение. Секунда, две, может быть, три, пока механизм узнавания не сработает окончательно.

Но он уже делает шаг в мою сторону.

Потом останавливается, словно решая, прилично ли подходить через весь зал к незнакомой или полузнакомой даме. Переводит взгляд чуть правее.

Туда, где у высокой колонны стоит Джейсон Харди.

Лоренцо узнает Джейсона. Разумеется. В технологических и инвестиционных кругах лицо Харди знают все, кто хоть раз просматривал отчеты тихоокеанских стартапов. Лицо Лоренцо светлеет — он нашел удобный светский повод. Он может подойти к ключевой фигуре вечера, засвидетельствовать почтение, переброситься парой фраз об общих знакомых в Цюрихе или Милане... и попутно, между делом, поинтересоваться синьориной в вишневом бархате, стоящей у балюстрады.

«О, кстати, мистер Харди, вы знакомы с этой очаровательной дамой? Алессандра Росси, если мне не изменяет память? Ее мастерская делает изумительные вещи во Флоренции...».

Холод прокатывается по моему позвоночнику, смывая последние остатки дыхания.

Если это имя прозвучит сейчас — здесь, в этом зале, при свидетелях, перед лицом Элеоноры и Джейсона, — все кончено.

Не будет никакого собрания директоров завтра в полдень. Не будет объяснений. Не будет шанса сказать правду самой. Будет публичная казнь. Элеонора сложит два плюс два за полсекунды: Росси, верфь, банкротство девяносто восьмого года, поддельные документы на имя Алессии Ди Джованни. Мошенничество. Попытка незаконного захвата контроля над долговыми обязательствами. Федеральное расследование.

И лицо Джейсона.

Боже мой, его лицо, когда он поймет, кем была женщина, делившая с ним постель сорок восемь часов назад.

Я быстро, лихорадочно считаю в уме, как привыкла считать за годы подготовки: расстояние между нами — сорок шагов. Плотность толпы — средняя, около тридцати человек между мной и сектором колонн. Лоренцо движется со скоростью светской прогулки, останавливаясь на полушаге, чтобы кивнуть знакомому банкиру. У меня есть от сорока до пятидесяти секунд, прежде чем его рука коснется плеча Джейсона.

Я должна перехватить его. Должна встать между ними, увести Лоренцо в сторону, заговорить зубы, напомнить о Флоренции, увлечь к выходу, на балкон, куда угодно — только бы его голос не долетел до ушей Харди.

— Извини, Элайджа, — бросаю я, даже не глядя на собеседника, и ставлю нетронутый бокал на край подноса проходящего мимо официанта. Хрусталь жалобно звякает о серебро. — Я увидела старого знакомого из Милана. Мне нужно поздороваться.

— Алессия, постой, я хотел...

Я не дослушиваю. Я уже делаю первый шаг.

* * *

Двигаться сквозь толпу на дипломатическом приеме — это особое искусство, требующее абсолютного контроля над каждым мускулом. Ты не можешь бежать. Ты не можешь расталкивать людей локтями. Ты обязана плыть, держа подбородок поднятым, сохраняя плавность тяжелого подола, улыбаясь на случайные кивки, излучая безмятежность и светскую грацию, в то время как внутри у тебя с ревом закипает ледяной адреналин.

Десять шагов.

Я обхожу пару пожилых юристов, оживленно спорящих о прецедентном праве. Мужчина в очках чуть посторонился, улыбнулся мне — я ответила мимолетным движением губ, не замедляя хода.

Двадцать шагов.

Лоренцо уже на середине пути. Его отвлек кто-то из швейцарского консульства — они обмениваются рукопожатием, Лоренцо смеется, прикладывает ладонь к груди. Это дает мне лишние десять секунд. Десять спасительных, драгоценных секунд. Я ускоряю шаг, шелк подкладки шумит вокруг щиколоток, как набегающая волна.

И в этот момент прямо передо мной, словно вырастая из полированного паркета, возникает фигура из стального шелка.

36
{"b":"982672","o":1}