Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Внутри пахнет воском и лилиями. Я успеваю это отметить до всего остального — свечи стоят по сторонам лестницы, на каждой ступени, и лилии в высоких медных кувшинах, и запах у них тяжелый, чуть приторный, как в церкви в июльскую жару. Дом старый в том смысле, в каком в Сиэтле бывают старые дома: сто двадцать лет, дубовые панели, вытертый в двух местах паркет, который здесь называют историческим. Никакого пластика, ни одной новой поверхности. Я оцениваю работу людей, которые тратили на это деньги: у всех на виду и незаметно, самое трудное сочетание.

Гардероб — отдельная комната. Женщина за стойкой принимает мое пальто, называет номерок и смотрит мне в лицо ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить, и ни секундой дольше. Я смотрю на себя в зеркало по пути: темно-винное пальто, темное платье, часы. Все, как я решила утром. Ничего, что просило бы внимания.

— Готова? — спрашивает Элайджа.

— Я всегда готова.

Он смеется, пропускает меня вперед, и мы входим.

Гостиная — это слово не подходит. Это зал в тридцать шагов длиной, с потолком, на который я поднимаю взгляд раньше, чем собиралась: лепнина, гипсовые ветви по краю, люстра из тех, что крепят к балке четырьмя крюками, потому что иначе она не держится. Под люстрой стоят круглые столы — шесть, семь, восемь? — восемь. Восемь. На каждом белая скатерть, свечи, хрусталь, и вокруг каждого уже собираются люди, которых я видела только в деловой прессе и на фотографиях с вручений.

Я делаю то, что делаю всегда: останавливаюсь на три секунды у входа, будто поправляю браслет.

Зал читается быстро. У колонны — возраст и деньги: четверо мужчин семидесяти лет, все в одинаковых темно-синих пиджаках, разговор плотный, в нем нет пауз для нового человека. Ближе к камину — молодые благотворительницы в шелке, смех чуть громче, чем требует шутка. Край зала, у огромного окна с видом на террасу, — там стоят те, кто пришел работать: два человека из администрации фонда, я узнаю их по бейджам на лацканах. Официанты с подносами ходят по границе этого пространства, не входя внутрь ни одной группы, — и я понимаю, что это не случайность, это выучка места.

И у рояля — у закрытой крышки, там, где свет из окна падает на белое. Элеонора Харди.

Я не ищу ее. Я просто оказываюсь там, где она, потому что зал повернут к ней: люди стоят полукругом, лица обращены туда, как подсолнухи, и она внутри этого полукруга, и ни одного лишнего жеста.

Вблизи она хуже, чем на фотографиях, — и это первое, что я думаю, и первое, за что я себя одергиваю. Не хуже. Точнее. Все то, что на снимках было композицией, здесь оказывается телом: серая шелковая ткань, нитка черного жемчуга до ключиц, волосы, убранные так плотно, что видно линию шеи. Спина. Левая рука с бокалом, в котором, я готова поспорить, вода. Правое плечо поднято на миллиметр выше левого — я знаю эту деталь по пятнадцати фотографиям, но здесь вижу, что это не поза, а привычка: она держит плечо так, когда слушает. Она слушает женщину в зеленом. Смотрит на нее, не перебивая, кивает дважды. А потом говорит одну фразу — я не слышу слов, только интонацию, — и женщина в зеленом смеется, коротко, с облегчением, и отходит.

Значит, вот как это делается. Не хвалят, не очаровывают. Дают людям почувствовать, что их услышали, и от этого они уходят довольные тем, что услышали сами себя.

Двадцать лет я видела это лицо в чужой жизни. На снимках из благотворительных журналов, на разворотах, где она стоит рядом с мужем — рука на его предплечье, улыбка на нужное количество зубов. В сводках по продаже участка, где стоял наш дом, — там была ее подпись под первым документом. В трех абзацах одной статьи, которую я нашла в архиве в девятнадцать лет и с тех пор помню по строчкам, — там ее фамилия стоит рядом с фамилией моего отца, в одном ряду, в одном абзаце, как близко стоящие люди.

Ярость приходит сразу, под кожу, как вода в ботинок. Я знаю этот механизм и не борюсь с ним: пусть течет. Главное, чтобы не по лицу.

— Алессия, — говорит Элайджа. — Идем.

Он ведет меня именно туда — не потому что я попросила, а потому что это его зал, его люди, его субботний вечер, и ему кажется хорошей идеей представить флорентийскую знакомую тем, кому может быть интересно. Мы подходим, и полукруг делается шире ровно на одного человека — на меня.

— Элеонора, — говорит Элайджа, — позволь представить: Алессия Ди Джованни. Флоренция, инвестиции, текстиль когда-то, теперь технологии. Она работает с Джейсоном по одному проекту — я их свел.

И вот здесь я смотрю на Элеонору Харди впервые вблизи, с расстояния протянутой руки, и она смотрит на меня.

У нее серые глаза. Об этом не пишут в журналах, там все в череде светского и делового, но глаза серые, и в этих глазах первая секунда — вежливая, а вторая — быстрая, точно считающая. Платье, часы, обувь, руки, лицо. Мой возраст относительно Джейсона. Мою осанку. Мою итальянскую фамилию. Все это укладывается у нее в две секунды и убирается в ящик, из которого ей, возможно, никогда не придется ничего доставать.

— Алессия, — говорит она. Голос низкий, ровный, без вызова. — Очень приятно. Итальянка в Сиэтле в сентябре — самый разумный выбор из возможных.

— Благодарю. — Я подаю руку первой. Она протягивает свою: сухая, прохладная, пожатие короткое, ровно с той силой, при которой не бывает ни игры в силу, ни небрежности.

— Элайджа, ты коллекционируешь людей, — говорит она ему, и это шутка, которая никого не обижает и ничего не сообщает. Элайджа смеется. Она возвращается ко мне, не теряя ни доли внимания: — Вы давно в городе?

— Три недели.

— И уже работаете с Джейсоном. Быстро.

— Быстрее, чем я рассчитывала, — говорю я. — Ваш муж умеет принимать решения.

Она улыбается — не широко, углом рта, — и я вижу, как эта фраза входит в нее и там остается, потому что она не понимает пока, комплимент это, оценка или стрела. Слово «ваш муж» она держит в воздухе на секунду дольше, чем держала бы его женщина, для которой это утроенное выражение лица.

— А имя, — говорит она вдруг. — Алессия. Это полное или сокращенное?

— Полное, — отвечает Алессия Ди Джованни, и улыбается легко, и в этом нет ни тени усилия.

Внутри же встает черная волна и проходит через грудь: она спрашивает про имя. Первый вопрос, который она задает незнакомому человеку, — про имя.

— Редкое, — говорит Элеонора. — Красивое.

— Итальянские имена редко бывают редкими, — говорю я. — Мы их просто много носим.

Она смеется — коротко, горловым звуком, — и на этом разговор про имя исчерпан. Но ящик, в котором она меня убрала, стал на одно отделение глубже.

Официант разносит шампанское. Я беру бокал, не пью. Мы говорим еще три минуты про фонд, про витражи, про какую-то часовню на острове, которую реставрировали четыре года, — Элеонора говорит об этом как человек, который действительно знает предмет, и это, кажется, единственное, что за вечер она делает без расчета. Я отвечаю точно и коротко, задаю один вопрос о мастере, который вел работы, и получаю в ответ настоящий, живой ответ — а потом вижу, как она замечает, что ответила не по протоколу, и закрывает тему.

Опасна. Я это знаю и знала, но здесь, в десяти шагах от ее коллекции лилий, узнаю по-настоящему.

* * *

К ужину меня сажают за четвертый стол.

Элайджа не сажал меня никуда — рассадка продумана за недели, и в ней есть логика дома, а не гостя. Я иду к своему столу через зал, и меня ведет служащая фонда, женщина лет пятидесяти, которая всю дорогу рассказывает, что в этом году столы накрывают с учетом того, что сделал наш столик на прошлогоднем аукционе. Я слушаю и одновременно делаю то, что умею: считаю.

Восьмой стол — тот, где Элеонора. Четвертый — где я.

Но у меня есть преимущество, которого у Элеоноры нет: она думала про этот вечер неделю, а я — четыре года. И я успела сделать несколько правильных вещей. Одна из них — ужин за столиком, где сидит председатель комитета по городскому наследию, и я знаю про его больную тему, потому что читала интервью пятилетней давности, и у нас будет о чем говорить. Вторая — три имени, которые я назову в разговоре так, чтобы их услышали за соседним столом.

14
{"b":"982672","o":1}