Элайджа уже сидит в дальнем углу, за столиком из грубого вяза. Перед ним две чашки — одна пустая, вторая дымится черным фильтр-кофе. На нем песочный пиджак из мягкого твида, шарф небрежно обмотан вокруг шеи, но поза выдает собранность: спина прямая, пальцы методично перебирают связку ключей.
— Ты пунктуальна до жестокости, — говорит он, поднимаясь мне навстречу и легко целуя меня в обе щеки. Поцелуй чисто светский, невесомый, но его цепкий взгляд успевает за эти две секунды просканировать меня с макушки до туфель. — Я только что заказал для тебя флэт уайт на овсяном. Надеюсь, флорентийские боги не покарают тебя за отказ от классического эспрессо?
— Флорентийские боги прагматичны, Элайджа, — отвечаю я, садясь напротив и расстегивая пальто. — Они прощают отступления от канона, если день обещает быть длинным.
— О, он обещает, — хмыкает он, пододвигая ко мне чашку, которую только что принес бариста. — Поверь мне на слово.
Я делаю глоток, пряча за горячей фарфоровой чашкой секундную паузу. Кофе терпкий, с ягодной кислинкой. Я держу осанку, чуть наклоняю голову, улыбаюсь уголками губ — ровно на тридцать процентов тепла, как положено женщине моего статуса, готовой к дружеской болтовне, но помнящей о делах.
— Так о чем ты хотел поговорить? Ты звучал почти загадочно в сообщении.
Элайджа откидывается на спинку деревянного дивана, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с легким прищуром.
— Знаешь, я вчера перебирал старые эскизы, — начинает он мягко, почти лениво, — и вспомнил свою поездку в Тоскану. Десять лет назад. Мы с друзьями снимали виллу неподалеку от Сиены, но часто мотались во Флоренцию. Ты ведь училась там? В смысле, средняя школа, лицей?
Внутри у меня что-то тихо сдвигается — легкий щелчок предохранителя. Я не меняю позы. Не моргаю чаще обычного.
— Liceo Classico Dante, — произношу я гладко, без запинки. Это имя вбито в мою подкорку сотнями повторений. — Ужасно консервативное заведение с видом на старые сады. Преподаватели латыни казались ровесниками Данте, а отопление зимой работало исключительно по божьей воле.
— Серьезно? — Элайджа оживляется, но в глазах его мелькает холодный огонек профессионального исследователя. — Забавно. У моего старого партнера по бюро, Марко, дочь как раз выпускалась оттуда примерно в твои годы. Джулия Моретти. Вы должны были пересекаться, школа ведь совсем небольшая, закрытая?
Ловушка. Тонкая, изящная, завернутая в бархат светской ностальгии. Если я скажу «да», он может продолжить расспросы о семье, которой не существует, или проверить через знакомого. Если скажу «нет» слишком резко — это вызовет подозрение.
Я тихо, искренне смеюсь. Качаю головой, подперев подбородок ладонью:
— Элайджа, милый, в мои шестнадцать лет я замечала в лицее только двух людей: потрясающе красивого мальчика из параллельного класса по имени Маттео, который играл на контрабасе и абсолютно не обращал на меня внимания, и директрису, которая трижды грозилась отчислить меня за укороченную юбку. Все остальные существовали для меня исключительно в виде серых теней, закрывающих солнце. Если Джулия Моретти не играла на контрабасе, боюсь, у нее не было шансов попасть в поле моего зрения.
Он смотрит на меня секунду, другую — и вдруг улыбается в ответ. Широко, обнажая безупречные зубы. Напряжение в воздухе слегка разряжается, но не исчезает полностью.
— Типичная юность, — соглашается он, делая глоток кофе. — Ладно, убедила. Хотя я до сих пор поражаюсь, как в одном человеке уживается тосканская беспечность и эта твоя… невероятная сосредоточенность.
— Какая сосредоточенность?
— Ты слишком хорошо слушаешь, Алессия, — произносит он, и его голос теряет бархатистость, становясь сухим и точным. — Я уже говорил это на набережной, но сегодня вижу снова. Большинство людей на приемах и встречах просто ждут своей очереди заговорить. Они смотрят на твой рот, прикидывая, когда ты заткнешься, чтобы вставить свою гениальную реплику. А ты слушаешь так, словно фиксируешь протокол допроса. Каждое слово, каждую паузу, каждое движение бровей.
Холод подо льдом начинает просачиваться внутрь. Я держу улыбку, но мышцы лица требуют колоссального усилия воли.
— Это комплимент моим манерам или скрытая жалоба на то, что я не перебиваю твои монологи? — парирую я с легким итальянским придыханием.
— Это наблюдение, — говорит Элайджа, не сводя с меня глаз. — И оно напоминает мне кое-кого, кого я знал очень давно. Человека, который смотрел на мир точно так же — словно оценивал устойчивость несущих конструкций перед тем, как заложить взрывчатку.
Он делает паузу, длинную, многозначительную, проверяя мою реакцию. Сердце в груди пропускает удар, ударяется о ребра с тяжелым глухим стуком, но лицо остается гладким, как мраморная плита. Я не отвожу взгляда. Встречаю его серо-голубые глаза ровно, спокойно, с легкой снисходительностью уверенной в себе женщины.
— Звучит зловеще, — говорю я тихо. — Надеюсь, тот человек хотя бы хорошо одевался?
Элайджа вдруг машет рукой, словно сбрасывая наваждение, и его привычная легкая усмешка возвращается на место:
— С переменным успехом. Ладно, забудь. Архитектурная деформация — я везде ищу скрытые трещины в фундаменте. На самом деле я позвал тебя не для того, чтобы мучить воспоминаниями о школьных годах.
Он наклоняется вперед, опираясь локтями о стол:
— Сегодня вечером благотворительный вечер фонда «Нортвест Реликви». Открытие реставрационного сезона. Закрытый аукцион, старые деньги, весь попечительский совет в сборе. Элеонора, разумеется, правит балом — это ее главная вотчина после семейных фондов. Джейсон тоже будет. Я внес твое имя в список почетных гостей.
Воздух застревает у меня в горле. Благотворительный вечер. Элеонора. Джейсон. И я — после того, что произошло несколько часов назад в номере на двадцать первом этаже.
— Элайджа, — начинаю я с нарочитым сомнением, — у меня сегодня сложный день поdue diligence, куча документов… Не уверена, что уместно появляться на семейном вечере четы Харди так часто.
— Брось, — обрывает он легко, но безапелляционно. — В этом городе, если ты хочешь войти в технологический сектор, ты должна дышать одним воздухом с людьми, которые выдают на него разрешения. К тому же, Элеонора лично поинтересовалась, будешь ли ты. Она помнит твой разговор про камни и витражи. Она хочет присмотреться к тебе получше, Алессия. А когда Элеонора Харди хочет присмотреться — лучше стоять на свету, чем прятаться по углам. Поверь моему пятнадцатилетнему опыту общения с этой семьей.
Она хочет присмотреться. Слова повисают между нами тяжелым чугунным ядром.
— Что ж, — я делаю последний глоток остывшего кофе и ставлю чашку на блюдце с идеальным, едва слышным щелчком, — если сама хозяйка вечера проявляет интерес к скромному итальянскому капиталу, было бы верхом невежливости разочаровать ее. Я буду, Элайджа.
— Вот и умница, — он удовлетворенно улыбается, поднимая руку, чтобы подозвать официанта со счетом. — Восемь вечера, особняк на Хайленд-драйв. Черное платье, минимум сантиментов, максимум бриллиантов. Все как ты умеешь.
Я улыбаюсь ему в ответ, а внутри меня с тихим гулом осыпается еще одна перегородка. Встреча, которой я панически боялась после сегодняшней ночи, теперь неизбежна. И готовиться к ней придется в переговорной мужа женщины, чью хватку на своем горле я уже начинаю ощущать физически.
* * *
Офис компании Харди в два часа дня напоминает растревоженный улей, накрытый звукоизолирующим колпаком. За матовыми стеклянными перегородками мелькают силуэты программистов, финансистов, юристов; гудят кулеры серверных стоек, пахнет дорогим пластиком, озоном и пережаренным корпоративным эспрессо.
В главной переговорной на девятнадцатом этаже царит стерильный, вымораживающий холод кондиционеров. Длинный стол из полированного черного стекла завален распечатками аудиторских отчетов, открытыми ноутбуками и бутылками минеральной воды.