По правую руку от меня сидит Марко, старший финансовый аналитик, которого я наняла через швейцарское агентство — сухой, педантичный немец с бесстрастным лицом кассира похоронного бюро. Напротив нас — двое ведущих разработчиков Джейсона и его главный бухгалтер, женщина лет пятидесяти с серым, измученным лицом человека, который три недели пытается свести дебет с кредитом при дефиците оборотных средств в сорок процентов.
Во главе стола — Джейсон.
На нем снова темный костюм — безупречный, глухой, отутюженный до бритвенной остроты складок. Белоснежная сорочка застегнута на все пуговицы, галстук повязан идеальным узлом. Никакого растянутого синего свитера. Никаких мокрых прядей, падающих на лоб. Лицо — застывшая маска жесткого, прагматичного руководителя, слушающего отчет о финансовых дырах собственного детища.
— …таким образом, коэффициент текущей ликвидности на конец третьего квартала составляет ноль целых восемьдесят две сотых, — монотонно бубнит Марко, водя лазерной указкой по графику на настенном экране. — Что при сохранении текущих темпов сжигания кэша приведет к кассовому разрыву уже через сорок пять рабочих дней. Без конвертируемого займа со стороны фонда мисс Ди Джованни реструктуризация долговых обязательств перед консорциумом банков не представляется возможной.
Бухгалтер тяжело вздыхает и опускает глаза в стол. Разработчики нервно переглядываются.
Я сижу прямо, положив сцепленные пальцы на край стола, и смотрю на Джейсона. Он слушает, делая короткие пометки перьевой ручкой в черном блокноте. Ни один мускул не дрожит на его лице. Взгляд холодный, отстраненный, полностью погруженный в цифры. Он ни разу за полтора часа не посмотрел на меня прямо — только скользил взглядом по моим плечам, по документам, по экрану презентации.
Профессионал высочайшего класса. Человек, умеющий прятать кровоточащие раны под безупречным сукном делового этикета.
Я чувствую, как во мне поднимается странная, горькая гордость за него — и одновременно глухая, ноющая ярость. Этот мужчина еще восемь часов назад целовал меня так, словно в комнате кончался кислород. Его руки держали меня за талию, его шепот сбивался на полуслове, его тело помнит каждую линию моего тела. А сейчас между нами — четыре метра полированного стекла, три аудитора и бездна выверенной корпоративной лжи.
— Благодарю вас, герр Шмидт, — ровным, глубоким голосом произносит Джейсон, когда Марко заканчивает. Ручка замирает в его пальцах. — Данные жесткие, но предсказуемые. Мы отдаем себе отчет в масштабе проблемы. Дэвид, подготовьте детальную расшифровку по второму блоку лицензионных отчислений для команды мисс Ди Джованни. Нам нужно закрыть этот вопрос до конца недели.
— Да, мистер Харди, — бухгалтер торопливо собирает бумаги.
— Все свободны, — бросает Джейсон, закрывая блокнот. — Мисс Ди Джованни, если позволите, две минуты по юридической структуре опциона. С глазу на глаз.
Марко вопросительно смотрит на меня. Я коротко киваю ему: «Подожди в холле». Аналитики и разработчики торопливо покидают переговорную, шурша папками и негромко переговариваясь. Тяжелая стеклянная дверь с мягким пневматическим щелчком закрывается за последним из них.
В комнате повисает тишина. Плотная, звенящая, в которой слышен только мерный шелест системы вентиляции.
Джейсон не двигается с места. Он сидит во главе стола, глядя на свои сцепленные руки, и я вижу, как медленно, мучительно с него сползает этот гранитный фасад. Плечи опускаются на сантиметр. Линия челюсти теряет железную напряженность. Он поднимает глаза — и в них нет ничего от генерального директора многомиллионной корпорации. Только бесконечная, выжигающая нутро усталость и та же невыносимая правда, от которой я бежала все утро.
Он смотрит на меня долго. На мои губы, на воротник шелковой блузки, на пальцы, сжимающие край папки.
— Ты не спала, — говорит он тихо. Голос хриплый, лишенный всякого металлического блеска.
— Ты тоже, — отвечаю я. Мой голос звучит неожиданно ломко, я прочищаю горло, пытаясь вернуть ему привычную твердость. — Зачем ты ушел так рано?
Он криво, горько усмехается одним уголком рта, опуская взгляд на черное стекло стола, в котором размыто отражаются потолочные светильники:
— Потому что если бы я остался еще на пятнадцать минут, я бы не ушел вовсе, Алессия. А у меня… у меня пока нет роскоши взрывать свою жизнь посреди недели без предупреждения.
Слова бьют наотмашь. Честно, безжалостно, точно в цель. Он называет вещи своими именами: взрыв, побег, трусость, упакованная в необходимость.
— Я не просила тебя взрывать твою жизнь, Джейсон, — произношу я, и внутри меня что-то натягивается до предела. Ложь. Господи, какая чудовищная ложь! Я приехала в этот чертов город именно за этим — заложить заряд под самый фундамент его благополучия, под его брак, под его компанию. А теперь стою и защищаю остатки его иллюзий от самой себя.
Он встает, обходит стол медленными, тяжелыми шагами и останавливается в полуметре от моего кресла. Он не касается меня — между нами висит невидимая стена профессионального пространства переговорной, где в любую секунду может открыться дверь или кто-то может посмотреть через неплотно прикрытые жалюзи. Но его близость обжигает сильнее любого прикосновения.
— Элайджа звал тебя на вечер? — спрашивает он, глядя мне прямо в глаза.
— Да. Два часа назад.
Джейсон закрывает глаза на секунду, тяжело выдыхает через нос:
— Я так и знал. Он не умеет держать дистанцию, когда видит то, что ему кажется красивой партией. Послушай меня… — он наклоняется чуть ближе, и я снова чувствую этот запах — кедр, кофе, железо, — сегодня вечером там будет Элеонора. Она будет в центре внимания. И она будет наблюдать.
— Она всегда наблюдает, — холодно замечаю я.
— Нет, ты не понимаешь, — в его голосе проскальзывает глухое раздражение, смешанное с тревогой. — Сегодня — ее поле. Ее правила. Она знает каждый угол в этом проклятом особняке, она знает, кто сколько должен, кто с кем спит и кто на грани дефолта. Мы должны быть там чужими людьми. Абсолютно чужими. Инвестор и проситель. Никаких взглядов, никаких разговоров дольше тридцати секунд у фуршетной стойки. Ты понимаешь меня?
Я смотрю на него снизу вверх. На его сжатые кулаки, на темные круги под глазами, на морщину между бровями. Роль Алессии Ди Джованни — элегантной, циничной хищницы — жмет мне в плечах, как чужое пальто. А женщина, которая этой ночью прижималась к его груди и молилась, чтобы рассвет никогда не наступил, корчится от унижения. Мы больше не помещаемся в одну оболочку. Я чувствую физический раскол внутри собственного сознания: одна половина требует подчиниться тактике, вторая — встать, влепить ему пощечину за это трусливое «мы должны быть чужими» и уйти навсегда.
— Я отлично понимаю тебя, Джейсон, — говорю я ледяным тоном, в котором звенит настоящая, неподдельная сталь. — Не беспокойся о моем самообладании. Я репетировала роль чужого человека гораздо дольше, чем ты можешь себе представить.
Он вздрагивает, словно я ударила его хлыстом, открывает рот, чтобы что-то сказать — в глазах мелькает боль, растерянность, порыв сделать шаг вперед, наплевать на жалюзи, на камеры наблюдения, на все на свете…
Резкий, требовательный стук в стеклянную дверь разрезает воздух, как скальпель.
Джейсон мгновенно, с пугающей механической скоростью отступает на два шага назад, выпрямляется, поправляет манжеты рубашки. Лицо снова каменеет, превращаясь в безупречный фасад генерального директора.
— Войдите! — бросает он сухо.
Дверь приоткрывается, на пороге застывает его личный помощник с папкой:
— Прошу прощения, мистер Харди. Совет директоров по видеосвязи через пять минут. Нью-Йорк уже на линии.
— Иду, Питер, — Джейсон бросает на меня короткий, абсолютно чужой, пустой взгляд человека, подписывающего стандартный акт приема-передачи. — Благодарю за продуктивную встречу, мисс Ди Джованни. Мои юристы свяжутся с вашей стороной до конца дня.