Литмир - Электронная Библиотека
A
A
* * *

Он отстраняется первым, но только затем, чтобы взять мою руку и переплести наши пальцы, будто это и есть вопрос, который он так и не решился задать вслух. Мы идем через гостиную, мимо стола, где все еще лежит досье, которое я не додумалась убрать, мимо бокалов с вином, к которому никто так и не притронулся во второй раз. Дверь спальни открывается без скрипа, и я думаю мельком, что в этом номере все слишком хорошо смазано, слишком вылизано под туристов.

Он не торопится. Это первое, что я замечаю, и первое, что ломает все, что я о нем знала или думала, что знаю. Человек, который на переговорах режет воздух короткими фразами, который умеет взять паузу и держать ее, пока противник не сломается первым, здесь не спешит никуда. Его рука скользит по моему плечу так медленно, словно он читает текст, написанный шрифтом Брайля, и боится пропустить хоть одну букву.

— Алессия, — произносит он, и я вздрагиваю не потому, что имя чужое, а потому, что в его голосе оно звучит настоящим. Будто он называет не легенду, не персонажа из досье, а меня, какую-то меня, которая существует помимо документов и паспорта на другое имя.

Свет в комнате неполный, уличный фонарь пробивается сквозь штору желтой полосой, и в этом свете его лицо теряет привычную собранность. Я вижу усталость, которую он обычно прячет за иронией на переговорах, вижу что-то похожее на страх, но не тот страх, что заставляет отступать, а тот, что заставляет держаться крепче.

Его ладонь теплая, тяжелая, и когда она ложится на мою щеку, я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю ничего. Не считаю шаги, не считаю выгоду, не прикидываю, как это будет выглядеть в отчете для Риккардо. Есть только тепло его ладони и то, как бьется мое сердце в непривычном, рваном ритме, будто оно тоже забыло, как положено себя вести.

— Ты дрожишь, — говорит он тихо, почти шепотом, и в этом нет насмешки, нет превосходства мужчины, который привык побеждать. Есть только удивление, растерянное и теплое.

— От дождя, — вру я, и вру неубедительно, и мы оба это знаем.

Он улыбается, коротко, одним уголком губ, и этой улыбки достаточно, чтобы что-то во мне окончательно сдалось. Я закрываю глаза, потому что смотреть на него в эту секунду невыносимо, слишком много правды в его взгляде, слишком мало защиты. Я чувствую запах дождя на его коже, смешанный с чем-то простым, домашним, совсем не похожим на дорогой парфюм, который я ожидала бы от человека его круга. Пахнет шерстью свитера, пахнет чем-то теплым и человеческим, и я думаю мельком, что хотела бы запомнить этот запах отдельно от всего остального, спрятать его куда-то, где до него не доберутся ни Лоуренс Коул, ни документы, ни Элеонора.

Его губы снова находят мои, и на этот раз в поцелуе нет вопроса, только осторожное, почти благоговейное внимание, будто он держит в руках что-то хрупкое и боится разбить неловким движением. Я цепляюсь за его плечи, чувствую под пальцами напряжение мышц, и где-то очень далеко, на самой границе сознания, мелькает мысль о плане, о мести, о четырех годах подготовки, но мысль эта слабая, бесцветная, как выцветшая фотография, и дождь за окном заглушает ее почти без усилий.

Я открываю глаза, сама не знаю зачем, может быть, чтобы убедиться, что это происходит на самом деле, а не в одном из моих редких снов, где я позволяю себе быть слабой. И вижу его лицо так близко, что различаю каждую морщинку у глаз, каждую тень усталости, которую он носит годами и прячет за безупречными костюмами. Нет в этом лице ни капли того расчета, который я приписывала ему с самого начала операции. Нет власти, нет игры, нет брони. Есть только беззащитность, абсолютная и пугающая в своей откровенности, та беззащитность, которую взрослые мужчины показывают крайне редко, и то лишь тем, кому действительно доверяют.

— Я давно не делал этого так, — говорит он, и голос у него хриплый, с трещиной, которую он не пытается скрыть. — Так, чтобы не торопиться.

Я молчу, потому что ответить честно не могу, а соврать в эту секунду кажется преступлением гораздо большим, чем все, что я уже совершила под чужим именем. Вместо слов я притягиваю его ближе, вдыхаю запах дождя на его шее, чувствую тепло его дыхания у своего виска, и в этом тепле растворяется последний осколок холодного расчета, который я так старательно несла с собой через океан.

Где-то за стеклом снова нарастает шум дождя, ровный, бесконечный, и в этом шуме я теряю счет времени, теряю счет себе, и где-то на границе этой потери приходит понимание, тихое и окончательное: план, который я вынашивала столько лет, только что перестал существовать как план. Осталось что-то другое, чему я пока боюсь дать имя, но уже знаю, что оно сильнее любой мести, какую я могла придумать.

* * *

Дождь не прекращается — он просто меняет тональность, из ровного шума становится прерывистым, будто кто-то за стеклом двадцать первого этажа решает, стоит ли продолжать. Джейсон спит рядом, и его рука лежит на моем плече тяжело и спокойно, без той осторожности, с которой он касался меня час назад. Во сне люди не притворяются. Во сне рука просто доверяет месту, куда ее положили, и от этого доверия мне хочется одновременно закрыть глаза и никогда их не открывать.

Я лежу неподвижно, считаю ритм его дыхания, как раньше считала аргументы, факты, слабые места в чужой защите. Выдох длиннее вдоха. Пауза перед каждым третьим вдохом чуть дольше остальных. Я знаю это о нем теперь, знаю так, как не знаю о себе самой, кем я окажусь завтра утром в зеркале гостиничной ванной.

Я прокручиваю вечер назад, будто просматриваю запись, которую стыдно пересматривать. Его голос, когда он сказал про компанию — «я впервые за годы не знаю, что делать дальше» — без рисовки, без той интонации, которую мужчины его уровня приберегают для моментов, когда хотят выглядеть уязвимыми напоказ. Он не выглядел уязвимым напоказ. Он был им.

Я вспоминаю, как он не отступил — там, у виска, когда рука тянулась поправить прядь волос, и на этот раз взгляд не соскользнул в сторону, не нашел предлога отвести глаза первым. Все предыдущие разы это делал он. В библиотеке. У Сальваторе. Сегодня — нет.

Мысли идут дальше, туда, куда я весь вечер запрещала себе заглядывать: к столу в моем номере, где досье до сих пор лежит открытым, а фотография молодого, смеющегося Джейсона так и осталась лицом вверх, вопреки четырем годам протокола, вопреки всему, чему я себя учила. Я вспоминаю слова матери по телефону — «начатое не собственность, отпустить не поражение» — и впервые позволяю себе признать то, что уже тогда прекрасно понимала. Эти слова не были разрешением передумать. Они были предупреждением. Мать услышала в моем голосе что-то, чего я сама еще не назвала, и попыталась меня предостеречь единственным доступным ей способом, не спрашивая прямо, не требуя ответа, которого я не могла дать.

Все вело именно сюда. Каждое «да», сказанное будто бы ради плана. Каждая отмененная встреча с Коулом, каждый документ, прочитанный в три часа ночи вместо того, чтобы спать. Все это были не шаги расчета, а шаги к этой кровати, к этой руке на плече, к этому дождю.

Я смотрю в потолок, туда, где свет уличных фонарей ломается о мокрое стекло и рассыпается бледными пятнами, дрожащими в такт каплям. И в этой тишине, без свидетелей, без необходимости держать лицо, я, наконец, произношу про себя слово, которое избегала, которое пряталось за формулировками «осложняющий фактор», «эмоциональная уязвимость объекта», «непредвиденное сближение».

Я влюбилась.

Слово звучит внутри меня слишком просто для того разрушения, которое оно несет. Не «возможно». Не «кажется». Просто — факт, констатация, такая же холодная и окончательная, как банковская справка о дефолте, которую я держала в руках три дня назад. Только эта справка выписана не против семьи Росси. Она выписана против меня самой.

Я вдруг понимаю со всей ясностью, какая приходит только ночью, в чужой постели, под чужим дождем: я не просто нарушила план. Я потерялась внутри роли, которую сама же придумала. Алессия Ди Джованни должна была быть оружием, безупречно отточенным, без слабых мест, без сердца, которое можно ранить обратным ходом. А я лежу здесь, и не могу отличить, где заканчивается Алессия и начинаюсь я — та, что четыре года назад поклялась себе у окна флорентийской квартиры, что никогда, ни при каких условиях не позволит мужчине из рода Харди стать для нее чем-то, кроме цели.

25
{"b":"982672","o":1}