Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Расскажи, — говорю я вместо того, чтобы придвинуться. — Не цифры. Просто расскажи, что чувствуешь.

Он смотрит на меня так, будто не ожидал этого вопроса ни от кого, и уж точно не от итальянского инвестора с безупречной репутацией.

— Чувствую, что строил не то, — говорит он тихо. — Двадцать лет компании, а я до сих пор не уверен, что она вообще была моей идеей, а не чьей-то чужой, которую я просто довел до блеска.

Я молчу, и молчание дается мне с трудом — внутри все кричит задать правильный вопрос, вытащить из него еще одну деталь, еще одно имя. Но вслух я говорю только:

— У всех бывают такие ночи.

Он качает головой, слабо улыбается, и в этой улыбке проступает что-то детское, то самое, что я видела на старой фотографии у себя на столе.

— Отец говорил иначе, — произносит он. — У него была мастерская в Балларде, лодки чинил. Я мальчишкой торчал там после школы, смотрел, как он выковыривает прогнившие доски из корпуса. Помню, спросил его однажды — зачем так долго возиться, не проще ли новую лодку купить? А он посмотрел на меня и сказал: «Чинить значит делать прочнее, чем было. Иначе это не ремонт, это косметика».

Он смотрит в окно, на дождь, и на секунду я вижу не усталого бизнесмена на грани краха, а мальчика, который стоит в опилках рядом с отцом и впитывает слова, которые пронесет через всю жизнь, даже не осознавая этого. Что-то в этом образе настолько живое и настолько не вписывается в досье, которое я носила в себе столько лет, что у меня перехватывает дыхание.

— Красиво сказано, — говорю я, и голос предательски садится на полтона.

— Это не про лодки, конечно, — добавляет он, поворачиваясь ко мне. — Я только сейчас это понимаю.

Пауза. Я чувствую, как у меня на языке вертится правда — не вся, но кусок, достаточный, чтобы все разрушить: «Мой отец тоже терял все, что строил, и никто не пришел его чинить». Слова уже почти готовы выйти наружу, теплые и опасные, и я ловлю себя на том, что хочу произнести их не как оружие, а как признание. Останавливаюсь на середине вдоха.

— А твоя мастерская жива? — спрашиваю я вместо этого, слишком быстро, слишком легко меняя тему, и сама слышу фальшь в собственном голосе. — Та, в Балларде?

Он удивленно моргает, будто не ожидал такого поворота, но отвечает спокойно:

— Нет. Продали, когда отец умер. Там теперь склад какой-то логистической компании.

Я киваю, не позволяя себе ни единой лишней секунды задержаться на этой фразе, хотя внутри что-то холодеет от того, насколько близко прошла его история к моей собственной, не зная об этом.

Повисает тишина, и в этой тишине дождь становится почти оглушительным, будто город решил заговорить за нас обоих, раз мы сами молчим. Он смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей, не глазами, — как будто между нами сократилось не физическое расстояние, а какое-то другое, которое я тщательно выстраивала четыре года.

— Ты всегда так слушаешь? — спрашивает он тихо. — Будто записываешь каждое слово, а потом вдруг перестаешь.

Я должна ответить что-то легкое, профессиональное, вернуть разговор в деловое русло, напомнить себе и ему, зачем я здесь. Вместо этого я просто смотрю на него, и дождь за окном стучит так, что заглушает собственное сердцебиение, которое я бы предпочла не слышать вовсе.

* * *

Он не отвечает сразу. Молчит, и в этом молчании мне слышится что-то, чего раньше не было, — будто оба мы, наконец, устали делать вид.

Джейсон поднимает руку. Медленно, почти спрашивая разрешения глазами, прежде чем пальцы касаются пряди волос у моего виска. Это не первый раз, когда он тянется так, — в библиотеке на вечере фонда, у ресторана в Балларде под дождем, — но оба раза жест обрывался на полпути, будто натыкался на невидимое стекло между нами. Сейчас стекла нет. Его пальцы доходят до цели, убирают прядь за ухо, и кожа под ними вспыхивает так, будто он коснулся не волос, а нерва.

— Алессия, — произносит он мое чужое имя, и впервые за эти недели оно звучит не как рабочий псевдоним, а как что-то, что принадлежит мне по-настоящему, здесь и сейчас.

Я должна отстраниться. Вся выучка, весь протокол, четыре года тренировки держать лицо и дистанцию требуют одного движения назад, одной реплики о позднем часе, одного взгляда на часы. Вместо этого я смотрю на него, и он не отводит глаз первым.

Он смотрит слишком долго. Слишком прямо, без той вежливой паузы, которую воспитанные мужчины отмеряют себе, прежде чем решить, что взгляд задержался неприлично долго. Он смотрит так, будто уже все решил, и теперь просто дает мне время дойти до того же решения.

Я чувствую запах дождя на его коже — свежий, холодный, смешанный с чем-то более теплым, что принадлежит только ему, чем-то вроде кедра и усталости. Его рука у моей щеки теплая, непропорционально теплая на фоне ледяного стекла за спиной, и эта разница температур бьет сильнее любого аргумента, который я могла бы себе привести.

Голос плана внутри меня кричит — громко, как он кричал всегда, с первого дня, когда я переступила порог его офиса с папкой инвестиционного предложения в руках. Он говорит одно слово, короткое и ясное: оружие. Мужчина напротив тебя — рычаг, инструмент, слабое место в крепости, которую ты собиралась взять штурмом. Каждое его прикосновение — это шанс, который нельзя упускать, каждая секунда близости — это материал, который потом ляжет в досье рядом с банковскими записками и реестром подставных компаний.

Но этот голос впервые звучит откуда-то издалека, будто сквозь толстое стекло, а не изнутри меня самой. И что-то другое — то, что молчало все эти четыре года, — не кричит в ответ. Оно просто тянется навстречу, без слов, без аргументов, без единой мысли о выгоде, и это молчаливое движение оказывается сильнее любого крика.

— Ты не должен, — говорю я, и это последняя попытка, последний жест в сторону отступления, слабый и неубедительный даже для меня самой.

— Знаю, — отвечает он тихо. — Но ты тоже не отступаешь.

Он прав, и в этой правоте есть что-то невыносимо честное, от чего у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от его руки на моей щеке.

Поцелуй случается не так, как в библиотеке, где нас спугнул чей-то смех за дверью, и не так, как у Сальваторе под дождем, где он отступил первым, будто испугавшись собственной смелости. На этот раз никто не отступает. Его губы касаются моих осторожно, почти вопросительно, будто он все еще дает мне шанс сказать нет, и когда я не говорю ничего, кроме короткого вдоха, который вырывается прямо в этот поцелуй, осторожность исчезает.

Его рука скользит от моей щеки к затылку, пальцы зарываются в волосы, и я чувствую, как он притягивает меня ближе, медленно, будто боится спугнуть момент резким движением. Я цепляюсь за его свитер, тот самый, без привычной брони делового костюма, и под грубой шерстью чувствую, как бьется его сердце, быстро и неровно, совсем не в том спокойном, контролируемом ритме, в котором он говорит на деловых встречах.

Я думаю о досье на столе, о фотографии, которая лежит лицом вверх вместо того, чтобы быть убранной прочь, о матери во Флоренции, о Лоуренсе Коуле и его архивных документах, о Риккардо в Милане с его тревожным «очень аккуратный проверяющий». Все эти мысли проносятся где-то на периферии, далекие и неважные, как шум машин за окном сквозь толстое стекло, а потом исчезают вовсе, вытесненные теплом его губ и запахом дождя на его коже.

Назад дороги уже нет. Эта мысль приходит не как паника, а как тихое, окончательное понимание — так понимаешь, что мост за спиной сгорел, только когда оборачиваешься и видишь пепел вместо дерева. Я переступила черту не сегодня вечером, а гораздо раньше, может быть, в тот момент, когда впервые посмотрела на его фотографию в досье дольше, чем следовало, но именно сейчас, с его рукой в моих волосах и его дыханием на моих губах, это становится необратимым фактом, а не тревожным подозрением.

Дождь стучит по стеклу, и где-то в этом звуке тонет последний отголосок голоса, который называл его оружием.

24
{"b":"982672","o":1}