Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Телефон вибрирует в семь сорок две.

Я беру его не сразу — сначала смотрю, как он подрагивает на деревянной столешнице, оставляя короткий деревянный стук, будто кто-то стучит костяшкой пальца в дверь, за которой я не хочу, чтобы меня нашли. Потом беру.

«Джейсон Харди.»

Не «Дж. Х. Технолоджи», не подпись помощника, не стандартный шаблон делового письма, который приходил мне последние две недели регулярно, как счет за электричество. Личный номер. Личные слова.

«Можно сегодня вечером к тебе? Без due diligence. Просто поговорить. Если ты не против».

Я читаю это три раза, и с каждым разом слова не меняются, зато меняюсь я — читающая. При первом чтении это звучит как опасность, достаточно очевидная, чтобы вызвать у любого вменяемого стратега острое желание набрать в ответ короткое «занята». При втором — как приглашение, которое я, Алессия Ди Джованни, должна принять просто потому, что это укрепляет легенду, дает доступ, подтверждает доверие. При третьем чтении я перестаю врать себе хотя бы в этом: я хочу, чтобы он пришел. Не Алессия хочет. Я.

Внутри начинается разговор, в котором участвуют по меньшей мере два голоса, и оба, к несчастью, звучат моим собственным.

Один — трезвый, холодный, тот, что собирал документы четыре года, тот, что умеет ждать и не моргать, — говорит очень просто: «нет». Говорит: у тебя на столе лежит доказательство того, что человек, которого ты собираешься впустить в постель сегодня вечером, был выстроен той же рукой, что сломала твою семью. Говорит: ты не знаешь, кто он без нее, потому что, возможно, без нее его бы не было — ни компании, ни капитала, ни этого голоса в телефоне, который звучит так, будто он боится, что я откажу. Говорит: отказ — это единственный разумный ответ, потому что любая близость сейчас — это уже не тактика, это предательство себя самой, и ты знаешь это лучше меня.

Другой голос ничего разумного не говорит. Он вспоминает тепло его ладони у моей челюсти под козырьком, тот почти-поцелуй, который оба раза обрывался первым с его стороны, будто он честнее, чем я заслуживаю. Он вспоминает голос, которым Джейсон рассказывал про лодки и отца — тихий, без той уверенности, которая у него появляется на деловых встречах. Этот голос, безымянный и бесстыжий, хочет, чтобы телефон в моей руке завибрировал снова с тем же именем в заголовке — просто чтобы знать, что я для него неdue diligence и не контракт, а человек, с которым хочется говорить без протокола.

Я сижу на полу, обложенная чужим прошлым, и ловлю себя на абсурдной мысли: кофе остыл, а я все еще держу чашку, как будто температура жидкости как-то влияет на температуру решения.

Мама сказала: начатое — не собственность. Отпустить — не поражение.

Я повторяю это себе вслух, тихо, по-итальянски, — «iniziare non è possedere» — и слышу, насколько удобно звучит эта фраза именно сейчас, насколько она идеально ложится поверх того, что я на самом деле хочу сделать. Это не разрешение закончить операцию. Это разрешение, которое я сама себе выписываю задним числом, пользуясь чужой мудростью, как фальшивой справкой. Мама говорила это про месть, про многолетний план, про бремя, которое можно сложить с плеч без стыда. Она не говорила: иди и ляг в постель к человеку, которого должна была уничтожить, потому что документы оказались сложнее, чем ты рассчитывала.

Но я беру именно это — потому что мне нужно хоть что-то, за что можно держаться, когда решение уже принято где-то в теле, еще до того, как разум успел проголосовать.

Я смотрю на фотографию на столе. Молодой Джейсон смеется чему-то за кадром, чему-то, чего я никогда не узнаю, — и у меня вдруг сжимается что-то в груди, настолько резко и настолько не по-деловому, что я на секунду прикладываю руку к ребрам, будто проверяю, не треснуло ли там на самом деле.

Великий стратег мести, Алессандра Росси, четыре года собиравшая каждую бумагу, каждую подпись, каждую дату, — снова скажет «да» мужчине, которого должна была уничтожить. Это настолько плохая шутка, что даже дождь за окном, кажется, слегка меняет ритм, будто смеется вместе со мной.

Я набираю ответ. Пальцы движутся быстрее, чем успевает возразить последняя трезвая часть меня.

«Приходи».

Одно слово. Я отправляю его и тут же, в ту же секунду, чувствую два совершенно противоположных толчка — один в животе, теплый и предательски радостный, другой где-то ближе к горлу, холодный, узнающий себя как ошибку еще до того, как сообщение дошло до адресата.

Телефон показывает «доставлено». Потом — «прочитано».

Ответа нет почти минуту, и за эту минуту я успеваю пожалеть обо всем: о слове, о тоне, о том, что не написала «вечером» вместо того, чтобы позволить ему думать, будто я готова принять его прямо сейчас, в этом же беспорядке из документов и бессонницы. Потом приходит короткое:

«Около восьми».

И следом, через секунду, еще одно, короче и честнее первого:

«Спасибо».

Я блокирую экран телефона и сижу неподвижно еще несколько долгих минут, слушая дождь и собственное дыхание, которое почему-то стало чуть более частым, чем положено человеку, просто читающему рабочую переписку. Потом встаю, собираю бумаги со стола медленными, почти ритуальными движениями — кредитное дело, банковские записки, отчет Элеоноры, — и убираю их в папку.Защелкиваю замок. Ставлю папку на нижнюю полку шкафа, туда, где ее не видно с порога.

Фотографию не трогаю. Она остается стоять лицом к окну, как стояла всю ночь, — единственный предмет в комнате, который я не нахожу в себе силы спрятать.

Великий стратег мести идет в душ в восемь утра не для того, чтобы обдумать следующий ход в операции, а для того, чтобы к восьми вечера выглядеть достаточно хорошо для мужчины, которого столько лет училась ненавидеть на расстоянии. Я смеюсь над собой вслух, коротко и без удовольствия, — потому что если не смеяться, придется признать, насколько это серьезно, а серьезно мне признавать это еще рано.

Дождь за окном не прекращается. Он единственный в этом городе, кто знает про меня всю правду и продолжает идти так, будто ничего не изменилось.

* * *

Он приходит без семи минут восемь, и первое, что я замечаю, — не его лицо, а то, что за дверью нет никого, кроме него самого. Ни ассистента с портфелем документов, ни водителя, топчущегося у лифта с зонтом наготове. Только Джейсон, с которого стекает дождь, в темно-синем свитере вместо пиджака, и это настолько непривычно, что я на секунду забываю сказать «входи».

— Я без костюма, — говорит он, будто извиняясь, и проводит рукой по мокрым волосам. — Не было сил его надевать.

— Я заметила, — отвечаю я и отступаю, пропуская его в номер. Голос у меня ровный, профессиональный, будто речь о смене дресс-кода на встрече совета директоров. Внутри — совсем другое: я вижу человека, который впервые за несколько недель знакомства не прячется за тканью и подкладкой, и от этого простого свитера веет такой беззащитностью, что мне хочется отвернуться.

Он садится не в кресло у окна, где обычно разворачивают графики, а на диван, ближе к центру комнаты, будто сегодня не намерен держать дистанцию стола между нами. Дождь за стеклом усиливается, стучит по карнизу короткими сбивчивыми очередями.

— Как твоеdue diligence? — спрашивает он, но без той деловой интонации, с которой обычно произносит эти слова. Так спрашивают из вежливости, чтобы потом перейти к настоящему разговору.

— Движется, — говорю я. — А твоя компания?

Он молчит дольше, чем нужно для простого ответа, и смотрит на свои руки, сцепленные между коленей.

— Если честно — не знаю, выживет ли она, — произносит он наконец. — Я впервые за годы не знаю, что делать дальше, Алессия. Раньше всегда был план Б. Сейчас есть только ты и твои деньги, и я сам от этого не в восторге.

Что-то в груди у меня сжимается — не торжество, которого я ждала бы четыре года назад, а что-то куда более неудобное. Профессионал во мне фиксирует: признание слабости, фактор уязвимости, потенциальный рычаг. Другая часть меня, та, которую мне все хуже удается контролировать в последние дни, слышит только усталость в его голосе и хочет подойти ближе.

23
{"b":"982672","o":1}