Что-то внутри меня падает вниз, быстро и бесшумно, как камень в колодец.
— Элеонора?
— Элеонора делает вид, что ничего не происходит, — отвечает он с коротким, горьким смешком. — Она давно привыкла не замечать того, что ей неудобно.
Я молчу, и молчание растягивается длиннее, чем позволяет приличие, потому что вопрос, который рвется наружу — спрашивал ли он обо мне, называл ли мое имя, хоть раз, хоть шепотом, — застревает где-то между горлом и языком. Я не задаю его. Задать его значит признать, что мне есть дело до ответа, а признавать это вслух, при Элайдже, я не готова.
Он смотрит на меня внимательно, будто слышит незаданный вопрос не хуже заданного.
— Он не говорил о тебе, — произносит Элайджа тихо, и я не понимаю, щадит он меня этой фразой или казнит. — Он вообще почти не говорит.
Я киваю, хотя кивать тут нечему.
Элайджа поднимается, одергивает рукав рубашки — жест человека, собирающегося уходить, но еще не ушедшего до конца.
— Знаешь, — говорит он уже у двери, повернувшись ко мне в пол-оборота, — я не знаю, что из того, что между вами было, было правдой, а что — частью плана. Это, если честно, не мое дело. Но если ты собираешься что-то решить, Алессандра, решай быстро. У него больше нет сил ждать, пока ты разберешься в себе.
Дверь закрывается за ним тихо, без хлопка, и этот тихий звук почему-то звучит громче, чем любой другой за последние три дня.
* * *
Дверь закрывается, а я еще долго стою у нее, не отнимая руки от замка. Дерево под пальцами прохладное, гладкое — кто-то когда-то заботливо отполировал этот кусок дуба, не зная, что однажды к нему прижмется женщина, которая не может решить, стоит ли ей существовать в этом городе дальше.
Третий день. Не отвечает ни секретарю, ни совету директоров. Пропустил сделку, ради которой бился полгода.
Что-то во мне, итальянское, темпераментное, то, что мать называла «кровь Росси», требует немедленного действия. Оно не умеет сидеть и ждать — оно хочет надеть пальто, спуститься вниз, поймать такси и через двадцать минут быть под его дверью, стучать, пока не откроют, кричать через дерево, что все, что было между нами, не было расчетом, по крайней мере, не все, по крайней мере, не под конец. Это та часть меня, что выросла на рынках Флоренции, где за правду дерутся голосом и руками, а не вежливым молчанием.
Но есть и другая часть — та, что четыре года училась держать спину прямо, улыбаться нужным людям в нужный момент, не произносить вслух ни одного слова, которое выдаст больше, чем нужно. Эта часть сейчас говорит тихо и твердо: у тебя нет права. Ты лгала ему полгода. Ты вошла в его жизнь, как вор входит в дом — через дверь, оставленную открытой по доверчивости. И теперь, после того как доверчивость обернулась для него унижением, ты хочешь явиться снова, уже без маски, и попросить впустить тебя в его боль? Это не забота. Это очередное вторжение, просто с другим названием.
Отхожу от двери, сажусь на край дивана — того самого, на котором минуту назад сидел Элайджа, — и достаю телефон. Экран светится слишком ярко для комнаты, где я так и не включила лампу.
«Джейсон, я…»
Стираю. Слишком длинное начало для того, что я даже сама не знаю, чем закончить.
«Мне жаль, что…»
Стираю снова. Жаль — слово, которое ничего не весит, когда на другой чаше весов — четыре года подготовки его разрушения.
«Я здесь».
Смотрю на эти два слова дольше, чем они того стоят. Два слова, которые можно прочитать как угрозу, как просьбу, как глупость. Палец уже завис над «отправить», и я чувствую, как сердце делает что-то неровное, болезненное, будто спотыкается о собственный ритм.
Но что я этим дам ему? Еще один повод думать обо мне, когда ему нужно думать о себе, о компании, о том, можно ли вообще склеить то, что я помогла разбить. Мое «я здесь» — это не подарок. Это требование внимания, завернутое в видимость заботы. Элайджа сказал: у него больше нет сил ждать, пока я разберусь в себе. Значит, разбираться я должна сама, без свидетелей, без него на другом конце провода, слушающего мои метания, как будто они имеют отношение к его боли.
Стираю и это.
Телефон ложится на стол экраном вниз, рядом с чашкой остывшего эспрессо, который я так и не допила утром. Жест простой, почти механический, но в нем — все решение, которое я не смогла принять словами. Не звонить. Не писать. Не ехать.
Комната молчит так, как молчат места, где только что отзвучал чужой голос и еще не зазвучал ничей другой. За окном — я слышу, не вижу — проезжает машина, шины шелестят по мокрому асфальту. Где-то в этом городе, в запертом кабинете с опущенными жалюзи, сидит мужчина, который три дня не может заставить себя выйти к людям, и я не имею права быть той, кто постучит в эту дверь первой.
Ложусь, не раздеваясь до конца, поверх покрывала, и смотрю в потолок, пока очертания лепнины не начинают расплываться. Последняя мысль, которая приходит перед тем, как сон наконец перетягивает меня на свою сторону, такая странная, что я едва узнаю в ней себя: может быть, впервые за всю мою жизнь правильный выбор — ничего не делать. Не атаковать, не защищаться, не спасать. Просто лежать здесь, в темноте чужой квартиры, и ждать, когда станет ясно, заслужила ли я право хоть что-то исправить.
Сон приходит не как облегчение, а как капитуляция.
* * *
Утро входит в квартиру без спроса — сквозь неплотно задернутые шторы, серое, как все утро этого города. Я не сплю, скорее перехожу из одного оцепенения в другое, и в шесть, по привычке четырех лет, тянусь за телефоном.
Лента деловых сводок Сиэтла открывается привычным жестом большого пальца. Я листаю ее так, как другие проверяют пульс — быстро, с внутренним замиранием, ожидая найти там свое имя. Алессия Ди Джованни. Алессандра Росси. Любое из двух было бы равно катастрофой, просто разного оттенка. Строчка за строчкой — слияния, отчетности, чья-то отставка в совете директоров логистической компании, прогноз по ставке — ничего обо мне. Ни слова. Я выдыхаю так, будто задерживала воздух всю ночь, хотя знаю, что это неправда: я спала, пусть и урывками, пусть и с чужими словами Элайджи, застрявшими под ребрами.
На третьей странице новостной ленты — короткая заметка, набранная тем мелким шрифтом, которым пишут о делах, интересных только узкому кругу: «Федеральные регуляторы возобновили проверку сделок девяностых годов, связанных с ликвидированным банком „Пьюджет-Меркантил“». Я почти проскальзываю мимо, потому что название банка мне знакомо так, как знакомо старое кладбище — я там была, я знаю, что под этой землей лежит, и обычно предпочитаю обходить его стороной. Но взгляд цепляется за предпоследний абзац, за одно имя, вставленное вскользь, между скобок, как будто автор заметки сам не до конца понимает его вес:«...среди фигурантов, чьи подписи встречаются в архивных документах по реструктуризации активов, — Элеонора Восс, впоследствии Элеонора Харди».
Я читаю это трижды. Не потому, что не понимаю слов — я понимаю их слишком хорошо, я эти слова годами собирала по кусочкам сама, в архивах Лоуренса Коула, в папках, которые теперь лежат у меня на столе, аккуратно сложенные, как улики для суда, который я решила не устраивать. Я читаю трижды, потому что не могу поверить, что эта фраза написана не моей рукой, не заказана мной, не оплачена через анонимный счет. Я к этому непричастна. Совсем.
Телефон звонит прежде, чем я успеваю додумать мысль до конца, и на экране — миланский номер.
— Алессия, — голос Риккардо звучит так, как звучит голос человека, который не спал и не считает нужным это скрывать, — у меня новости, которые тебе лучше услышать раньше, чем прочитать в газете.
— Я уже читаю, — говорю я, и в трубке повисает пауза, короткая, озадаченная.
— Тогда ты знаешь половину. — Он делает вдох, как перед прыжком в холодную воду. — Запрос на те же архивы — реструктуризация, старые активы, имена учредителей — поступил раньше тебя. За три месяца до твоего первого звонка мне. Другой заказчик, не связанный ни с тобой, ни с твоей легендой. Я узнал случайно, через знакомого в архивном отделе — он удивился, что за месяц два разных человека интересуются одной и той же пыльной папкой тридцатилетней давности.