Литмир - Электронная Библиотека
A
A

В мембране нет привычного звука флорентийских улиц. Ни звона посуды из кафе под окнами на виа Маджо, ни гула скутеров, ни криков торговцев цветами. Только тяжелая, гулкая пустота старой квартиры с каменными полами и пятиметровыми потолками, где каждый вздох разносится эхом.

— Chi è lui, Alessandra? — спрашивает она.

Никакого «доброе утро». Никакого вопроса о погоде или здоровье. Фраза падает тяжело, как гранитная плита на дно колодца. Итальянский язык матери в моменты предельного напряжения всегда становится архаичным, жестким, лишенным мягких связок.

Я заставляю себя опереться на локоть, сажусь на краю кровати, поджимая босые пальцы на холодном полу. Пытаюсь включить Алессию. Той Алессии ничего не стоит усмехнуться в трубку, перебросить прядь волос за плечо и выдать порцию снисходительной европейской иронии.

— Мама, ты о чем? Если ты о партнерах из синдиката, то проверка документов затягивается, но это обычная американская бюрократия. Они перестраховываются перед траншем, мы знали, чтоdue diligence займет...

— Basta, — перебивает она.

Голос Вивьен не повышается ни на четверть тона, но в нем звенит такая ледяная, режущая сталь, что слова застревают у меня в гортани.

— Не смей говорить со мной этим тоном деловой шлюхи из Милана, — говорит она без злобы, с убийственной, опустошающей ясностью. — Ты можешь обмануть людей на приемах. Ты можешь обмануть зеркало, если будешь красить губы достаточно аккуратно. Но я носила тебя девять месяцев и растила двадцать четыре года в комнате, где не было денег на второе одеяло. Ты думаешь, я не слышу, как дрожит твое дыхание, когда ты берешь трубку? Ты ждала не моего звонка.

Тишина в номере становится вязкой, как смола. Я чувствую, как по позвоночнику медленно сползает капля холодного пота. Моя рука сжимает гладкий корпус телефона так, что белеют пальцы.

— Я слышу в твоем молчании то же самое, что было во мне, — продолжает мать, и теперь в ее тоне проступает что-то еще более страшное, чем гнев: глухая, вековая усталость. — Двадцать лет назад. В том же самом городе. На той же проклятой набережной, где вода пахнет тухлой рыбой и сырой древесиной. Этот испуганный, воровской ритм сердца. Ты звучишь так, будто украла что-то сладкое и теперь ждешь, когда тебя ударят по рукам.

— Мама, пожалуйста...

— Кто он? — повторяет она, чеканя каждый слог. — Назови мне имя человека, из-за которого ты вчера врала мне.

Я молчу. Это молчание длится десять секунд, пятнадцать, целую вечность, за которую за окном успевает проехать скорая помощь, взрезая серый туман на Эллиотт-Бэй сиплым воем сирены. Каждый миг этого молчания — расписка в капитуляции. Алессия Ди Джованни умерла бы, но нашла правдоподобную версию: имя вымышленного брокера, навязчивого архитектора, любого статиста из светской хроники. Но Алессии больше нет. Она растворилась ночью между простынями и запахом сиэтлского дождя на мужских плечах.

Осталась только Алессандра. Изломанная, запутавшаяся, загнанная в угол собственной яростью.

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором встает его лицо — морщины в уголках глаз, сбитый ноготь на большом пальце, тяжелая рука, бережно заправляющая прядь моих волос за ухо.

— Джейсон, — выдыхаю я в трубку.

Имя падает в пространство между Флоренцией и Сиэтлом, как брошенный с обрыва камень. Впервые за четыре года я произношу его не как кодовое обозначение объекта в финансовой таблице, не как «мистер Харди», не как «цель номер один». Я называю мужчину. Живого, уязвимого, спящего сегодня со мной в одной постели.

— Джейсон Харди, — повторяю я, и мой голос наконец срывается, обнажая дрожь, которую я больше не в силах прятать. — Я вошла в его компанию. Я должна была забрать контроль над его долгами, перекупить право требования у миланцев и отдать активы фонду, чтобы вычистить Элеонору до последнего цента. Я готовила это четыре года, мама. Четыре года каждый евро, каждая рекомендация, каждый чертов показ кожаных сумок на выставках вели только сюда. Чтобы они заплатили за отца. За тебя. За наш дом.

Я перевожу дух, хватая ртом холодный воздух, и заканчиваю почти шепотом:

— И я разрушила все. Все до единой строчки.

На том конце провода наступает такая долгая, замогильная тишина, что на секунду мне кажется — связь оборвалась. Океанический кабель провис в темных толщах Атлантики, не выдержав веса этих слов. Но потом я слышу судорожный, свистящий вдох. Так дышит человек, которому без предупреждения вогнали узкое лезвие под ключицу.

— Ради мести?.. — шепчет Вивьен.

Ее голос теряет всю свою властность. Он становится тонким, дребезжащим, голосом старухи, хотя моей матери нет еще и шестидесяти.

— Ты поехала туда... ради мести? Не из-за контракта с американскими галереями? Не ради фабрики? Все эти сказки про венчурный фонд, про новые связи в Вашингтоне... Ты поехала за ними?

Она не знала.

Осознание этого бьет меня под дых с такой силой, что я сгибаюсь пополам, упираясь лбом в край матраса. Боже мой, она действительно ничего не знала. Все четыре года, пока я выстраивала эту паутину, пока изучала структуры оффшоров и светские хроники Сиэтла, я была уверена, что мать догадывается. Что ее сдержанные кивки, ее лаконичные «будь осторожна», ее холодное равнодушие к деталям моих сделок — это молчаливое одобрение. Древний сицилийский кодекс: мать не спрашивает, куда уходит дочь с ножом за поясом, но держит дверь открытой.

Я сама придумала себе это благословение. Я нуждалась в нем, чтобы не сойти с ума от масштаба собственной лжи.

— Ответь мне, Алессандра, — в голосе матери больше нет холода, в нем разверзается бездна панического, животного ужаса. — Ответь прямо, без своих проклятых недомолвок. Ты спишь с ним? Ты стала его любовницей?

Я смотрю на светло-голубую рубашку на кресле. На смятые простыни. На подушку, на которой еще виднеется след чужой головы.

— Да, — говорю я. Просто. Без оправданий. Без защиты. — Да, мама. Сегодня ночью. И до этого... каждый день с того момента, как он впервые посмотрел на меня в своем кабинете.

Короткий стон на том конце провода — глухой, сдавленный подушкой или ладонью. Так стонут от невыносимой физической боли.

— Безумная, — выдыхает Вивьен. — Святая Мадонна, какая же ты безумная девочка... Что ты наделала? Зачем? Зачем ты потащила свое тело в ту же грязь, из которой я вытаскивала нас за волосы двадцать четыре года назад?!

— Это был план! — я кричу это в трубку, и мой голос срывается на жалкий, визгливый фальцет, от которого мне самой становится тошно. — Это должна была быть идеальная конструкция! Заставить его поверить мне, открыть внутренние счета, передать мне рычаги управления перед собранием кредиторов, а потом бросить правду ему в лицо! Лишить его всего, на чем держится Элеонора! Я поклялась себе у твоего окна во Флоренции, когда мне было семнадцать, когда ты плакала от бессилия над неоплаченными счетами за клинику отца! Я поклялась, что они умрут в нищете, как умирал он!

Слова вылетают из меня рваными, уродливыми кусками. Я слышу, как убого, как по-детски истерично звучит эта логика сейчас, в огромном холодном номере, залитом дождем, перед лицом взрослой, страшной реальности. Это риторика подростка, начитавшегося дешевых трагедий. В ней нет ни грамма благородства. В ней есть только яд, который я бережно настаивала столько лет, принимая его за целебный бальзам.

Вивьен не кричит в ответ. Она молчит долго, переводя дух, и когда заговаривает снова, в ее голосе звучит такая вселенская скорбь, что комната вокруг меня будто теряет последние краски.

— Ты несешь то, что должна была нести я, — говорит она тихо, и каждое слово впечатывается мне в мозг, оставляя ожог третьей степени. — Ты взвалила на свои плечи чужой позор, Алессандра. Мой позор. И называешь это долгом дочери. Какая же я дрянная мать, раз позволила тебе вырасти с этим камнем в груди...

— Это не твой позор, — упрямо шепчу я, чувствуя, как по щекам катятся слезы — злые, жгучие, смывающие остатки моей флорентийской брони. — Они уничтожили папу. Элеонора вышвырнула нас из города. Они сломали нашу жизнь.

32
{"b":"982672","o":1}