Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Уничтожить этот брак — значит не просто отомстить. Это значит сломать решетку. Но готова ли птица выжить на свободе, если клетка — единственное, что держит ее на плаву в этом ядовитом болоте?

* * *

Номер отеля встречает меня тишиной и темнотой. Я не включаю верхний свет — зажигаю только низкую лампу с зеленым абажуром на массивном дубовом столе. Желто-зеленый круг света выхватывает из полумрака комнату, превращая ее в штаб осажденной крепости.

На краю стола лежит плотный крафтовый конверт из плотной бумаги, скрепленный сургучной печатью без оттиска. Курьер Лоуренса Коула доставил его полчаса назад — портье вручил его мне со специальной распиской. Последняя порция архивной грязи. Документы, которые Коул вытаскивал через подкупленных клерков из закрытых архивов округа Кинг почти полгода.

Я сбрасываю туфли, оставаясь босиком на холодном полу, не снимая вечернего платья. Пальцы срывают сургуч. Бумаги ложатся на полированное дерево веером.

Выписки из закрытых реестров ликвидационной палаты за девяносто восьмой год. Договоры цессии. Личные гарантийные обязательства.

Я начинаю читать методично, абзац за абзацем, вычленяя юридические формулировки, за которыми двадцать четыре года назад была похоронена жизнь моего отца, Марко Росси. Вот подпись Элеоноры Восс — тогда еще молодой, агрессивной управляющей трастового фонда «Херитедж». Она скупила токсичные долги фабрики отца за бесценок, заблокировала кредитную линию в ключевом банке и выставила производственные цеха на принудительный аукцион ровно за три дня до того, как пришел крупный европейский платеж. Чистая, хрестоматийная рейдерская схема, упакованная в благопристойную обертку санации несостоятельного бизнеса.

Я переворачиваю страницу. Приложение номер четыре. Протокол закрытого аукциона по выкупу оборудования и земельного участка на набережной.

Мои глаза скользят по строкам участников торгов — и внезапно спотыкаются.

Буквы плывут перед глазами. Я моргаю, наклоняюсь ближе к лампе, вглядываясь в зернистую ксерокопию старого машинописного листа.

Покупатель лота номер два — производственных станков и мастерских семьи Росси: судоремонтная верфь «Харди энд Конс». Подпись поручителя: Томас Харди. Отец Джейсона. Сумма сделки: треть от ликвидационной стоимости.

Холод прокатывается по спине, оседая ледяным комком в основании черепа.

Томас Харди. Человек, который «чинил лодки». Человек, который говорил мальчику в опилках: «Чинить — значит делать прочнее, чем было». Человек, чьими мудрыми цитатами Джейсон делился со мной при свечах у Сальваторе, глядя на меня глазами раненого зверя.

Старая лодочная мастерская Томаса Харди расширилась и встала на ноги именно тогда, в девяносто восьмом. На костях кожевенного производства моего отца. На станках, вывезенных с нашего завода за гроши. Под чутким финансовым руководством молодой и амбициозной Элеоноры Восс, которая уже тогда присматривала себе удобного, обязанного ей по гроб жизни мальчика из рабочей семьи с блестящими инженерными мозгами.

Я отбрасываю документ, словно он раскален добела. Бумага шуршит, планируя на ковер.

В комнате становится нечем дышать. Я подхожу к окну, упираюсь лбом в ледяное стекло, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли.

«Какая безупречная, какая законченная симметрия, — мысленно шепчу я, и на этот раз ирония превращается в откровенный, ядовитый бред. — Отец украл станки. Сын забрал сердце. Жена организовала процесс. И все они — одна большая, счастливая, преемственная семья созидателей тихоокеанского побережья».

Я смотрю на фотографию молодого Джейсона на столе. Он смеется. Беззаботно, дерзко, из своего далекого прошлого. Знал ли он? Знал ли девятнадцатилетний студент Стэнфорда, на чьи деньги отец купил ему первый сервер, на чьем разорении держался скромный стартовый капитал его будущей империи? Или он был так же слеп, так же наивен, так же использован втемную, как использовал его потом весь этот город?

Я не знаю. И страшнее всего то, что прямо сейчас, глядя на эти неопровержимые улики, я не могу заставить себя ненавидеть его. Я ненавижу себя. Ненавижу этот город. Ненавижу эту чертову правду, которая вместо того, чтобы освободить меня и дать ясную команду «пли!», связала мне руки канатами из сочувствия и любви.

В руках у меня абсолютное оружие. Эти бумаги уничтожат репутацию фонда Элеоноры, вскроют криминальные истоки ее первых капиталов, поднимут такую волну в деловой прессе, что ни один банк не подаст ей руки. Но они же похоронят компанию Джейсона. Они добьют его и без того шатающийся холдинг, втопчут в грязь имя его мертвого отца, которого он боготворил, и лишат его последнего шанса выкарабкаться.

Убить дракона — значит сжечь вместе с ним узника, ради спасения которого ты готова была лечь под огонь.

Дрожащими пальцами я беру со стола телефон. Мне нужна опора. Мне нужен голос из мира, где все было просто, черно-бело и однозначно. Мира, где существовали только палачи и жертвы.

Я набираю флорентийский номер матери.

* * *

Гудки тянутся мучительно долго. Три, четыре, пять. Во Флоренции сейчас около пяти утра — рассвет над Арно, сонные дворники метут мостовую у Санта-Кроче, в кофейнях зажигаются первые огни.

— Да, Алессандра, — раздается в трубке тихий, мгновенно проснувшийся голос матери.

Вивьен Росси никогда не спрашивает «кто это?». Она ждет этого звонка двадцать четыре года.

— Мама, — выдыхаю я, и мой голос предает меня на первой же гласной, срываясь на хрип. — Здравствуй.

Пауза на том конце провода становится плотной, осязаемой. Я слышу шорох простыней — она садится в постели, включает ночник.

— Что случилось? — спрашивает она тем ровным, ледяным тоном абсолютного контроля, которому я училась у нее всю жизнь. — Проблемы с документами? Проверка из Милана?

— Нет. Нет, документы в порядке. Все… идет по плану. — Ложь дается мне с трудом, слова царапают горло, словно битое стекло. — Просто… здесь сложная сделка, мама. Очень сложная обстановка. Местные структуры переплетены гораздо сильнее, чем мы предполагали. Старые долги цепляются за новые имена.

— Сделка, — повторяет Вивьен без всякого выражения. — Ты звонишь мне в пять утра по нашему времени, чтобы обсудить сложности корпоративного консалтинга, Алессандра?

Я молчу. Прижимаю трубку к уху так сильно, что металлический ободок врезается в хрящ. Я хочу сказать ей. Я хочу закричать в эту трубку: «Мама, я нашла тех, кто сломал нашу жизнь! Но среди них есть человек, который умирает в этой же петле, и я держу его за руку в темноте, и я не могу, слышишь, не могу нажать на спуск!».

Слова стоят в горле комком слез и невысказанной боли. Но я знаю, что она ответит. Я знаю наизусть каждый параграф ее неписаного кодекса: «Слабость — это выбор. Жалость к врагу — это предательство тех, кто лежит в могиле. Твой отец умер сломанным не для того, чтобы ты жалела его грабителей».

— Алессандра, — звучит в трубке снова, и на этот раз в голосе матери пробивается едва заметная, пугающая трещина. Тонкая, как волосок на стекле. — Ты не все мне рассказываешь.

Мое сердце замирает.

— Ты изменилась после отъезда в Сиэтл, — продолжает она негромко, размеренно, словно зачитывает приговор. — Твои сообщения стали короче. Твои интонации… в них появилось то, чего я не слышала с твоих семнадцати лет. Ты сомневаешься.

— Я не сомневаюсь, мама, — шепчу я, чувствуя, как по щеке катится первая, горячая и злая слеза, которую я тут же яростно стираю ладонью. — Я просто смотрю на факты. Здесь все… не так черно-бело, как мы думали во Флоренции. Люди сложнее своих подписей под банкротными актами.

— Нет ничего сложного в подлости, — отрезает Вивьен, и сталь в ее голосе звенит так отчетливо, что мне кажется — она стоит прямо передо мной в этой темной сиэтлской комнате. — Ты забыла, ради чего ты училась, ради чего ты шила эти проклятые сумки, ради чего ты отказывалась от собственной жизни все эти годы?

30
{"b":"982672","o":1}