В досье была фотография — Джейсон Харди на какой-то конференции, снимок трехлетней давности. Там он стоял прямо, с той уверенностью, которая читается в ширине плеч раньше, чем в выражении лица. Там он улыбался — и я смотрела на эту улыбку дольше, чем следовало, перебирая в уме, настоящая она или нет. Там он был концепцией. Символом. Орудием — в чьих-то руках сначала, в моих — потом.
Здесь он просто человек, который устал и все равно пришел. Профессиональная маска, говорю я себе. Люди этого уровня умеют выглядеть уязвимыми — это тоже инструмент. Я слышу, как неубедительно это звучит. Даже внутри.
Элайджа поднимает руку, и Джейсон его замечает. Что-то в его лице меняется — не улыбка, но что-то около нее. Он идет к нам через зал не торопясь, и люди дают ему дорогу — не потому что расступаются намеренно, а потому что он движется так, что места становится достаточно само собой. Это остается. Это — еще в нем.
Я выпрямляюсь чуть больше. Улыбка Алессии Ди Джованни — легкая, приветливая, заинтересованная ровно настолько, насколько приличествует умному деловому человеку на светском мероприятии — уже на месте, когда он подходит.
— Джейсон. — Элайджа протягивает руку и притягивает его за плечо, коротко, по-мужски. — Рад, что ты все-таки выбрался.
— Ты меня убедил, — отвечает Джейсон. Голос низкий, чуть осипший — или это акустика зала. — Что не значит, что ты был прав.
Элайджа смеется.
— Познакомься. — Он поворачивается ко мне с той же легкостью, с которой делал все вечером. — Это Алессия Ди Джованни. Она из Милана, занимается инвестициями. Мы только что полчаса говорили о том, что у тебя нет времени на людей, которые стоили бы твоего времени.
— Элайджа, — говорю я с мягким укором, — вы меня цитируете неточно.
— Я цитирую дух беседы. — Он явно доволен собой.
Джейсон смотрит на меня. Не светски — это я отмечаю сразу. Не тем взглядом, которым на мероприятиях смотрят на новых людей: поверхностно, с оценкой по одежде и по манере держаться, чтобы через три секунды переключиться. Он смотрит с той долей внимания, которая говорит: этот человек привык читать людей. Что за ними стоит. Что они скрывают. Что-то во мне становится совершенно спокойным — как бывает перед тем, как начинается настоящее.
Я встречаю взгляд и улыбаюсь. Прямо. Без лишнего.
— Алессия, — говорю я просто. По-итальянски имя звучит иначе, чем по-английски, и я позволяю ему прозвучать так, как оно должно. — Рада познакомиться, Джейсон.
Пауза — короткая, в долю секунды. Он все еще смотрит.
— Взаимно, — говорит он наконец.
И в этом слове — ни светскости, ни обязательной теплоты. Просто ответ человека, который пока не решил, что думать. Который не торопится.
Я убираю это в память — туда, где уже лежат расстегнутая пуговица и тяжелый взгляд на пороге. Туда, где лежит все, что пока не нужно трогать.
Элайджа что-то говорит — переключает разговор на что-то нейтральное, дает нам время привыкнуть друг к другу, как умеют делать хорошие хозяева даже на чужих вечеринках. Я слушаю его и одновременно чувствую, как взгляд Джейсона задерживается на секунду дольше, прежде чем он тоже переключается.
За окном залива темная вода. Алессия Ди Джованни стоит здесь и улыбается.
Алессандра Росси делает мысленную заметку: он не такой, каким должен быть. И именно это, напоминает она себе в третий раз за вечер, делает его опасным.
Не для нее. Для плана.
Только для плана.
* * *
Элайджа уходит в середине фразы.
Не грубо — он просто видит кого-то через плечо Джейсона, бросает «одну секунду» и растворяется в толпе с той непринужденностью человека, которому везде хорошо. Одна секунда у Элайджи — это минимум пять минут. Я знаю это уже по одному вечеру.
Мы с Джейсоном остаемся.
Это не входило в расчет — не сейчас, не в первый же вечер. Я планировала Элайджу как буфер, как подушку безопасности между мной и прямым контактом. Мне нужно было несколько дней, чтобы выстроить правильный угол. Но Элайджа ушел, и теперь мы стоим рядом у высокого столика, и между нами — бокал с водой с моей стороны и нетронутый виски с его, и пауза, которую надо чем-то заполнить.
Я заполняю ее первой. Разумеется.
— Вы давно знакомы? — спрашиваю я. Нейтрально, с легким любопытством. Алессия Ди Джованни интересуется людьми — это часть легенды, и это правда, что немаловажно.
— Лет пятнадцать, — говорит Джейсон. — Может, больше. Я уже не считаю.
— Это звучит либо как очень хорошая дружба, либо как очень старая привычка.
Краткая пауза. Что-то в углу его рта — не улыбка, но ее предшественник.
— Иногда сложно сказать, где одно заканчивается и начинается другое.
Я киваю, как будто это просто светская реплика. Внутри делаю заметку: он отвечает точнее, чем должен на такой вопрос. Это не болтовня. Он думает, прежде чем говорить, — даже здесь, даже в этом необязательном разговоре.
Взгляд уходит в зал — так бывает, когда двое не знают еще, можно ли смотреть друг на друга слишком долго.
— Вы в первый раз в Сиэтле? — спрашивает он.
— В каком-то смысле.
Это я говорю раньше, чем успеваю подумать. Слишком честно. Поправляю немедленно, без паузы:
— Была проездом несколько лет назад, но тогда это не считается. Город видишь только из окна машины.
— Это правда, — соглашается он. — Сиэтл надо смотреть в дождь. Иначе не поймешь.
— Сегодня дождь был с утра.
— Тогда вы уже поняли больше, чем большинство туристов. — Он говорит без иронии, просто констатирует.
Молчание. Я слушаю зал — чужие разговоры, чьи-то смех, стук льда о стекло. Слышу, как он делает глоток виски. Краем зрения вижу: рукав пиджака немного измят у запястья, как у человека, который долго сидел за столом сегодня до того, как сюда приехал.
Потом он спрашивает:
— Почему Сиэтл?
Интонация ровная. Не светский вопрос — «откуда вы, чем занимаетесь, как вам у нас» — а именно этот: почему здесь, а не где-то еще.
Я отвечаю легендой. Спокойно, с нужными паузами в нужных местах.
— Рынок. Несколько интересных проектов в технологическом секторе, перспективные точки входа. Милан хорош для производства, но капитал живет здесь — или в Нью-Йорке, а Нью-Йорк я уже знаю. — Небольшая пауза, легкая улыбка. — Захотелось посмотреть на что-то новое.
Это правда — процентов на тридцать. Достаточно, чтобы звучать естественно.
Он слушает. Именно слушает — не ждет, пока я закончу, чтобы вставить свое слово. Смотрит не на меня, а в сторону, и именно это меня настораживает: человек, который слушает интонацию, часто не смотрит на собеседника. Ему не нужно лицо. Ему нужен голос.
Я говорю чуть медленнее. Выравниваю ритм фраз. Делаю интонацию суше, деловитее.
— Звучит разумно, — говорит он наконец. — Сиэтл сейчас непрост, но именно поэтому здесь бывает интересно.
— Именно поэтому я здесь.
Снова пауза. Мы оба смотрим в зал — на незнакомых людей в дорогих пиджаках, на официантов с подносами, на большие окна, за которыми залив стал совсем темным. Он стоит достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло — не прикосновение, просто живое тепло рядом. В зале работает климат-контроль, холодновато. Это объясняет ощущение исчерпывающе и полностью, говорю я себе. Физика. Не имеет значения.
— Знаете, что меня всегда удивляет в Сиэтле? — говорит он вдруг.
Это не продолжение делового разговора. Это что-то другое — тон чуть другой, как будто он на секунду забыл, что мы только что познакомились.
— Что?
— Дождь здесь не падает. Он просто есть. — Короткая пауза. — Утром просыпаешься — и он уже там. Не знаешь, когда начался. Как будто город решил все сам, без твоего участия.
Он говорит это без улыбки, почти вскользь. Как будто думает вслух, а не для меня.
Что-то во мне отзывается прежде, чем я успеваю это остановить. Не на слова — на тон. На усталость, которая в нем есть и которую он не скрывает, потому что, видимо, уже не считает нужным.