– Мужчина тебе идет. Богатый, красивый. Имя на «М»…

И девчонки тогда в один голос решили, что это Матвей. Да и я поверила.

– Я на самое начало поставил. Гляди, сейчас вернусь, – лениво поднимается с постели. А я смотрю вслед самому красивому представителю мужской породы. Широкие плечи, крепкий торс и накачанная задница. Залипаю жадным взглядом на мощных бедрах и усилием воли заставляю себя сосредоточиться на экране ноутбука.

А там уже суетятся официанты, один за другим степенно заходят гости. Наши, местные, улыбаются мне. Привычно рассаживаются. Ведут как у себя дома. Руки помыл и сел за стол ужинать. А вот новые люди напряжены до предела. Лица сумрачные, злые.

«Ах да! Это же были поминки!» – отгоняя сон, тру лоб.

Вот заходит Пахомов, за ним Мишечка. Вот шеф представляет собравшимся крестника. Вот пьют за упокой и наливают по новой. А на следующем кадре уже начинается скандал. Гурген, или как там его, подскакивает. Агрессивно прет на сидящего напротив мужика. Пахомов вмешивается и моментально становится похожим на пацана с района. Быкует, а затем, когда мужик, отказывается подчиняться, слегка бьет по плечам.

Дескать, сел. Быстро!

«Старого пса новым трюкам не выучишь», – прикусываю губу, наблюдая как с главного учредителя «Василисы» сходит весь наносной флер и остается та самая глубоко запрятанная сущность.

«Босяк», – как сказала бы моя Яковлевна.

Гурген пытается возразить, но шеф напирает. Оно и понятно, скандалы в ресторане никому не нужны.

«Почему никто не вызвал охрану?» – охаю я и тут же понимаю, кто косякнул больше всех. Это я! Я должна была вызвать. Сразу.

Мужик оседает. Дергается, будто поскользнувшись. Падает на пол и ударяется головой, вопреки законам физики. Что могло произойти?

Хочу переключить на записи с другой камеры, но не нахожу ее.

– Миш, – поворачиваюсь к своему мужчине, выходящему из ванной. – Прямо над дверью в кухню есть еще глазок. Для контроля во всех залах установили. А то у нас были случаи, когда на кухне некоторые хитрованы получали три эклерчика с семгой, а гостю выносили два.

– Один по дороге официант сжирал? – смеется Михаил и добавляет со вздохом. – Как мне объяснили безопасники, данные с той камеры мало информативны. Блюда видны…

– И отражение в зеркале, – объясняю запальчиво. – Как раз тот угол хорошо просматривается.

– Откуда знаешь? – смотрит на меня в упор Мишечка. В глазах плещется странный микс из недоверия и восхищения.

– От верблюда, – огрызаюсь добродушно и поясняю совершенно серьезно. – У нас же всякие случаи бывают, Миш. Чаще всего новенькие попадаются. Они же не знают, где камеры установлены. Вот потом и разбираем на планерках. Кому-то Палыч вставляет дыню, кого-то увольняет. Поэтому я уверена. Надо смотреть и пятую камеру.

– Ну ты и умная, Златик, – обалдело тянет Мишечка. – Я же человек тут новый. Мне легко лапши навешать. Сейчас позвоню Митрохину. Пусть выдаст все.

– Три часа ночи, Миш, – жалею нашего главного безопасника. Мужик уже в летах. Полковник в отставке. – Если у тебя есть доступ к серваку, я скажу, где лежит. Название папки ни для кого не секрет.

– Где? – Миша ложится рядом и открывает служебные файлы – святая святых Василисы.

– А вот, – тычу пальцем в экран. – Каталог «Грехи наши тяжкие».

– Крестный назвал? – усмехается мой любовник.

– Не знаю, – пожимаю плечами. – Тут камеры по названиям залов указаны.

– Ага, вижу. Каминный, – нажимает на тач-ин Мишечка. Быстро находит запись за вчерашний день. Открывает, перематывает и присвистывает. – Златка! Смотри! Смотри! Ты видела?!

Глава 22

Честно говоря, без Златы я бы не справился. Да никто бы не догадался посмотреть записи, фиксирующие отражения в зеркале.

Пересматриваю раз, другой. И все сразу становится понятно. Пахан толкает Гургена и по закону всемирного тяготения, он должен приземлить свою жирную задницу на позади стоящий стул. Но в момент, когда жопе Гургена остается всего-ничего до мягкого атласного сиденья, черный ботинок касается белой резной ножки стула и тот скользит куда-то в бок. Всего пара сантиметров. Но этого достаточно!

Стул отъезжает в сторону, а грузный агрессивный мужик валится на пол и со всей дури бьется головой о глянцевый белый кафель. Как только мозги не вывалил.

– Златка, ты золото! – порывисто целую девчонку в ключицу. С ума схожу от избытка чувств! Мы нашли виновного! И это не пахан, слава тебе господи!

Веду языком по нежной шее и стремительно накрываю губы легким поцелуем. Беспредельничаю во рту и, насилу оторвавшись, подрываюсь с постели. Даже усидеть не могу спокойно. Под обалделым взглядом Златы раздумываю что делать. Как бы поступил крестный? Или Арман? Они бы точно не стали ждать утра.

Вот и я не буду!

«Иван Григорьевич, – отбиваю сообщение старинному другу мамы и пахана. – Я без вас не справлюсь. Нужно заменить нашу службу безопасности вашими бойцами».

«Ты нашел?» – приходит ответ спустя минуту.

«Да».

«Сейчас приеду», – печатает Бессараб.

И через полчаса комплекс заполняют люди в камуфляже.

– Выяснили кто? – хмуро спрашивает Иван. Небритый, заспанный.

– Да. Официант. Петр Коновалов, – рапортую уверенно и больше всего хочу вернуться в люкс к Злате.

– Коновалов, – будто пробует каждую букву на вкус Бессараб и решает быстро. – Домой к нему ментов сейчас отправим.

Звонит кому-то, отправляет записи с пятой камеры наблюдения. А я даже «нет» сказать не успеваю. Как по мне, так лучше бы взять Коновалова на работе тепленьким. Дома он может не жить. Здоровый конь. Наверняка где-то на съемной хате тусуется. Родаки предупредят. И этот гад пустится в бега.

Хотя, какая разница! По формальному признаку, с крестного должны уже сегодня снять все обвинения. Хлоя, любящая жена, вывезет его во Францию, а там в частной клинике де Анвилей пахана быстро поставят на ноги. А дальше покушение на Гургена ни меня, ни мою семью интересовать не должно. Пусть полиция ищет Коновалова, пусть в реанимации откачивают Гургена, мне уже все равно. Это уже не наш триллер. Нам своих хватает.

– Митрошина надо бы поменять, – жмет на прощание руку Иван Григорьевич. – Непрофессионально сработал. А девочка твоя – молодец!

– Это пахан вернется, будет решать, – пожимаю плечами. – Я тут и так власть узурпировал.

– Наполеон хренов, – смеется Бессараб, обнимает меня по– родственному и спешит к белому внедорожнику Ауди.

Плетусь к себе, как только машина выезжает со двора. А неожиданно торможу от странной мысли. Вроде Иван мамин друг юности, знает Витю с тех пор, значит и отца знал. Только никогда о нем не упоминает. Даже дружбаны крестного пришедшие помянуть неведомого мне Самвела, пару слов сказали об отце. А Бессараб… Он же из ближнего круга. Ни разу даже словом не обмолвился.

Надо у мамы спросить… или у Светы. Сестра моя, как старая кумушка, все знает.

«Оно тебе надо. Тебя там Злата ждет», – отмахиваюсь лениво.

Открываю дверь электронным ключом. Вхожу в номер, затем в спальню и замираю на месте. Девочка моя спит, обнимая одеяло. Одна нога прижата к груди, а вторая вытянута назад, как у балерины.

Усевшись рядом, веду ладонью по тонкой лодыжке, потом по голени и бедру. Крышу сносит от бархатной кожи, скользящей под подушечками пальцев, от ровного дыхания Златы, а еще от вида открывающегося между полоской одеяла и ягодицей.

«Эдельвейс! Настоящий цветок, блин», – улыбаюсь рассматривая розовые складки йони. И меня вставляет. Меня всегда от Златы вставляет. А тут… Крышу сносит реально.

– Девочка моя, так не пойдет, – укладываюсь рядом и осторожно переворачиваю Злату к себе.

– Что? Куда не идет? – сонно бормочет она. Распахивает глаза и выдыхает довольно. – Ми-ше-чка…

– Обнимать одеяло при живом мужике запрещено законом, – рычу я.

– А где это написано? – тянет она сонно.

– В конституции, – прижимаю девчонку к себе. Перебираю пальцами каждый позвонок, опускаю руку на ягодицу. И тут же раздвигаю ноги коленом. Мягко толкаюсь в теплое податливое тело. Злата охает, обвивая руками мою шею. И снова, став одним целым, мы вместе несемся к абсолютному кайфу. Вместе падаем на постель и замираем, не в силах пошевелиться.