Британское правительство расценило новый тренд как «акт безответственности со стороны Франции», следствие пресловутой «французской распущенности», и предприняло попытку дистанцироваться от него [649]. Торговая палата выступила с призывом к национальной модной индустрии «бойкотировать парижские фасоны» и вспомнить об исконных британских добродетелях — бережливости и умеренности [650]. Правительство также организовало пресс-конференцию, на которой журналистов попросили не освещать и не рекламировать моду на длинные юбки [651]. В ответ на это Энн Скотт-Джеймс, главный редактор Harper’s Bazaar, направила письмо в газету The Times, в котором высказала сомнения в экономической целесообразности подобной интервенции:

Пресса и модная индустрия проигнорировали требования Торговой палаты, и в августе 1947 года репортажи о коллекциях Объединения публиковались уже на фоне дебатов, развернувшихся вокруг «битвы за длинную юбку» [653]. Отношению британских модельеров к новому тренду уделялось много внимания. Сообщалось, в частности, что Хартнелл отверг «легкомысленную» удлиненную юбку, а Стибель, напротив, расценивал новую моду как «неизбежность» [654]. Более того, в октябре 1947 года в радиопередаче на BBC Home Service Стибелю пришлось оправдываться за то, что в его коллекцию вошли модели с длинными юбками: по словам модельера, его «обвинили в пропаганде моды неэкономичной, непрактичной, непривлекательной и, хуже всего, непатриотичной» [655]. Сдержать триумфальное шествие Диора британскому правительству, однако, было не под силу. К концу 1947 года, когда волна негодования схлынула, новый французский тренд уже завоевал всеобщее признание, а пресса, освещавшая деятельность Объединения, теперь не просто писала о нем меньше, но и сравнивала работы лондонских модельеров с коллекцией New Look [656].

В 1946 году сдержанная эстетика лондонского кутюра — безупречно скроенные костюмы и элегантные вечерние платья — пользовалась преимуществом на американском рынке, где все еще действовали ограничения и нормы экономии. Однако после появления New Look, отмены программы L-85 и нового витка британской политики экономии Лондон, Париж и Северная Америка резко разошлись в отношении подходов к дизайну одежды. В 1947 году, например, канадский координатор по вопросам моды из универмага Eaton’s обнаружила, что ее «неохотно пускают в лондонские отели и рестораны», если она появляется там в вечернем удлиненном пышном платье, отсылающем к новому стилю, так как в Англии все еще поощрялся аскетичный дресс-код. Она парировала, заявив, что англичанки, которых в эти заведения пускают, «расхаживают летом в допотопных вечерних нарядах в пол из бархата и парчи» [657]. В Британии, за рамками экспортного производства, сдержанность считалась нормой, а общественная и политическая повестка плохо сочеталась с показной роскошью. «Шумная и экстравагантная хозяйка салона, до войны устраивавшая грандиозные коктейльные вечеринки, — пояснял Эмис в интервью ближе к концу года, — уступила место тихой и радушной хранительнице очага, расточающей все свое обаяние и внимание на небольшие камерные приемы, расходы по организации которых укладываются в карточные лимиты» [658]. В эпоху, когда никакие формы демонстративного потребления или классового превосходства не приветствовались, а высший свет утратил и желание, и возможность выставлять себя напоказ, Лондон столкнулся с серьезными ограничениями, не позволявшими ему как прежде, в 1930‑е годы, быть витриной модной индустрии.

К счастью, в ноябре 1947 года городу представился уникальный шанс устроить пышное торжество. Бракосочетание 21-летней принцессы Елизаветы, будущей монархини, так же как десятью годами ранее коронация ее отца, предоставляло прекрасную сценическую площадку для демонстрации британской моды. Правда, экономическое положение страны было теперь совсем иным, и королевская семья приняла решение превратить свадьбу в символ аскезы. Официальный бал не планировался, пышную церемонию заменила скромная процессия, без трибун на протяжении всего маршрута или возле аббатства; даже военные, сопровождающие кортеж, были облачены не в парадную, а в полевую форму. Число гостей не превышало сотни человек. Им было предписано явиться на церемонию в утренних туалетах с юбками не длиннее повседневных. Платья в пол разрешалось надеть только членам королевской семьи. В соответствии с правительственным постановлением, распространявшимся на всех британских невест, принцесса отказалась от приданого. В ответ на это Дигби Мортон направил в газету The Recorder письмо за собственной подписью. Он только что занял пост менеджера по закупкам британских товаров в чикагском универмаге Carson Pirie, где «экспозиция приданого от лондонских кутюрье» мгновенно уступила место коллекции французских моделей. В связи с этим Мортон поставил под сомнение компетентность советников короля:

С точки зрения заботы о развитии экспорта это предложение выглядело вполне рациональным, однако попытка публично оспорить королевское решение была чревата скандалом. Многие британские журналисты усмотрели в просьбе Мортона не беспокойство патриота о нуждах страны, а преследование собственных корыстных интересов. Так, журнал Fabric and Fashions, освещавший положение дел в экспортных отраслях, мог бы и поддержать Мортона, однако заявил, что кутюрье позволил своей коммерческой «трансатлантической ангажированности взять верх над здравым смыслом». Автор статьи сурово упрекал модельера, не понимающего, что наследница британского престола — «не британский манекен, каким ее, видимо, представляет себе мистер Дигби Мортон <…>. Королевской семье, и только ей одной, надлежит решать, что уместно в подобном случае. Совершенно очевидно, что ее члены, насколько это возможно, стремятся разделить со своими подданными тяготы экономии и карточной системы <…>. Подобное присутствие духа предлагает остальному миру, включая и американскую республику, гораздо более достойный пример для подражания, чем доступные для копирования наряды, которые царственная невеста могла бы себе позволить. [Королевская семья] олицетворяет Великобританию в глазах всего мира, а для всего мира Великобритания — это страна, которая видит спасение своей экономики в самоограничении. Это страна, где невесты выходят замуж без приданого, и все, включая наследницу престола, в равной степени терпят лишения» [660].