Форма Женской добровольной службы не походила на типичные образцы массовой регламентированной униформы. И дело было не только в том, что форму разработал кутюрье, но и в специфическом характере самой этой организации: как указывал социальный историк Артур Марвик, большинство ее представительниц принадлежали к высшим слоям общества [391]. Женскую добровольную службу создала филантроп Стелла Айзекс, маркиза Рединг, по просьбе правительства, чтобы способствовать успешной реализации Закона о мерах противовоздушной обороны, принятого в январе 1938 года [392]. Комитеты службы контролировали и координировали работу женщин в целом ряде добровольческих организаций. Первые и самые заметные члены Женской добровольной службы происходили из аристократического сословия; многие из них входили в круг общения маркизы. Форма для членов организации была необязательной: она стоила дорого, и ее приходилось покупать за свой счет [393]. Каждый экземпляр шили под руководством Мортона в найтсбриджском универмаге Harrods; впоследствии, когда число участниц организации стремительно выросло, форму начали распространять в двадцати магазинах по всей стране. Как показывают записи в дневнике Дианы Бринтон Ли, добровольной помощницы службы, классовая природа организации сказывалась даже на манере носить форму. В 1940 году Диана, впервые посетившая собрание Женской добровольной службы, написала: «Я оглядела комнату: блестящие, красиво уложенные волосы, элегантные фигуры в твидовых жакетах с Сэвил-роу <…> жакеты распахивались, и на груди были видны галстуки, приколотые огромными полковыми бриллиантовыми брошами» [394]. Кастомизация противоречила сути униформы, предназначенной «прежде всего для поддержки строгого единообразия» [395]. Примечательно, что хотя образ женщины в униформе в годы войны активно эксплуатировался журналистами и рекламщиками, унификация часто вызывала неприятие публики. Историк Дженни Хартли, занимавшаяся этой темой, писала, что, по данным опроса, проводившегося газетой Daily Mail, женская униформа занимала одну из верхних позиций в списке «раздражителей военного времени». Она также утверждает, что манера носить форму Женской добровольной службы прекрасно демонстрирует противоречивые чувства, которые испытывали тогда многие женщины, пытавшиеся «с одной стороны <…> вносить свой вклад в помощь фронту и участвовать в народной войне, а с другой — сопротивляться диктату государства» [396].
Форма Женской добровольной службы с самого начала бросала вызов жестким правилам; именно поэтому маркиза Рединг и поручила ее разработку кутюрье (ил. 3.3). По ее утверждению, главное свойство этой униформы — адаптивность, символическое свидетельство того, что члены организации «выполняют одну и ту же работу по-разному, каждая в соответствии со своей индивидуальностью» [397]. Возможно, под «индивидуальностью» маркиза имела в виду прежде всего социальный статус своих подопечных. Мортон разработал форму в 1939 году как вариант модной одежды для города и загородной жизни. Костюм состоял из идеально скроенного шерстяного пальто, жакета и юбки в модной для того сезона цветовой гамме: сочетание зеленого с бордовым [398]. Чарльз Грейвс, занимавшийся историей «Женской добровольной службы», рассказывал, что члены организации охотно модифицировали форму, чтобы сделать ее более индивидуальной. Как свидетельствуют два весьма показательных примера, со стороны можно было даже не заметить, что дамы носят форму. Так, король Георг VI однажды спросил маркизу Рединг, собирается ли ее организация вводить униформу, и она ответила: «Да, сэр. Я именно в ней», а Уинстон Черчилль во время смотра Женской добровольной службы «с отвращением» отмечал явное «отсутствие [вестиментарного] единства» [399].
Чтобы добиться безупречной посадки костюма и сохранить индивидуальность, многие состоятельные члены службы нанимали собственных портных и перешивали готовую форму [400]. Такая практика, принятая и в других организациях, обеспечивала ателье индивидуального пошива новыми заказами. Как показывают бухгалтерские книги дома Lachasse, именно это помогало выжить многим модным мастерским. Вот один пример: достопочтенная миссис Форбс-Адам из Скиптон-Холла в Йоркшире до войны покупала один новый костюм в год, в октябре 1939 года — уже три, а в апреле 1940 и июне 1942‑го она вновь обратилась к Lachasse, чтобы перешить свою «служебную униформу» [401]. Видно, что дамы использовали форму не только для того, чтобы выразить свою индивидуальность, но и для того, чтобы подчеркнуть свой классовый статус. Благодаря этим психологическим и социальным факторам спрос на одежду индивидуального пошива не снижался. Питер Макнил, анализировавший способы презентации одежды в журналах и газетах военного времени, опровергает представление о том, что военная мобилизация привела к демократизации моды; по его словам, «классовые маркеры, кажется, никуда не исчезали, и это касается и униформы, и гражданской одежды» [402]. Изменение сарториальных потребностей публики, особенно в первый год войны, обеспечило коммерческий успех предприятию Дигби Мортона, удовлетворявшему новые запросы публики [403]. По словам модельера, его бизнес вырос на 25%, а с началом войны работы стало больше, по сравнению с тем же сезоном предыдущего, 1938 года [404]. Таким образом, стремление сохранить классовый статус костюма, особенно значимый для представителей высшего сословия и для верхушки среднего класса, привело к тому, что переход к практичной дневной одежде и униформе не подорвал производство высокой моды, а, напротив, органично дополнил его.
Ил. 3.3. Маркиза Рединг и участницы Женской добровольной службы (Women's Voluntary Service) в униформе, разработанной Дигби Мортоном. Смотр в Олимпийском выставочном центре, Лондон, ноябрь 1941 © Reading Museum
Потребность публики в новой одежде обеспечила лондонских кутюрье заказами в первый год войны. Однако к концу 1940 года положение Британии стало ухудшаться: немцы начали блицкриг, приступив к массированным бомбардировкам Лондона, которых все так долго опасались. С 7 сентября 1940 года Лондон пережил пятьдесят семь ночей воздушных налетов подряд. Мэйфер сильно пострадал: районы Брутон-стрит, Бонд-стрит и Парк-лейн были разрушены на одиннадцатый день после начала бомбежек [405]. Хотя авторы дневников военных лет писали, что повседневная и торговая жизнь на этих улицах продолжается как обычно, интенсивность бомбардировок создавала физические и психологические препятствия для производства высокой моды. Работать в Лондоне становилось все опаснее.
Проблем модельерам добавило и правительство, введя налоги на покупки, чтобы охладить спрос и пополнить бюджет. Как показывают парламентские дебаты, состоявшиеся в августе 1940 года, многие депутаты негативно относились к производству предметов роскоши в военное время. О характере обсуждений можно судить по реплике одного из депутатов, заявившего, что канцлер казначейства не должен «проявлять ни малейшего снисхождения при налогообложении предметов роскоши, если потребуется, вплоть до полного исчезновения последних» [406]. Впрочем, депутаты также признавали, что если люди перестанут покупать подобные товары, налоговые поступления могут сократиться. Поэтому другой парламентарий возражал: «Если в условиях мировой войны мы не можем найти рабочей силе лучшего применения, чем производство предметов роскоши, значит, мы все еще не ведем мировую войну ни в экономике, ни в сфере занятости». Некоторые даже призывали освободить швейную индустрию от груза дополнительных налогов: как заявил один из депутатов, это будет «очень плохой услугой для наших женщин» [407]. Министры, выступавшие против налога, приводили и другие аргументы, отмечая, что налог ударит по бедным, которые «будут вынуждены меньше тратить и покупать. Но если обложить налогом богатых, это вообще никак на них не скажется <…> те, кто платит 100 гиней за шубу, с удовольствием заплатят за нее же 150 гиней» [408]. Невзирая на все возражения, в октябре 1940 года был введен дополнительный налог на покупку любых потребительских товаров. В результате цена одежды выросла на 69% [409].
