— Босс. Это что же, нам их теперь всю зиму кормить?

— Об этом позже.

Гарнизон работал молча. Изредка кто-нибудь распрямлялся, смотрел на ряды связанных элариев, потом на меня. В глазах у людей медленно, со скрипом, мир вставал с ног на голову. Ещё вчера у костров шёпотом считали угробленный боезапас, косясь на хозяина, спалившего собственный склад. Сегодня этот самый хозяин стоял посреди трёх десятков пленных ледышек, взятых без единого выстрела. Приятная, между прочим, перемена.

— Это чего же выходит, — не выдержал наконец один из старых, из корнеевских. — Склад того… нарочно?

— Боезапас цел, — подтвердил я. — Лежит в подвале, под замком, сгорело старьё из оружейки. А вот стена дырявая по-настоящему: приманка должна выглядеть съедобной, иначе какая же это приманка. Поэтому готовьтесь к стройке, уже нормальной — больше тормозить никого не буду.

Мужик поморгал. Потом расплылся в ухмылке, показав отсутствие половины зубов. С этой ухмылкой он и таскал тела, периодически что-то бормоча себе под нос.

Центурион прошёлся вдоль ряда пленных с инспекцией, обнюхал крайнего и, фыркнув ему в белую гриву, уселся ко мне спиной. Ага. Согласен — слишком легко вышло, могли бы и посопротивляться ради приличия.

К рассвету эларии разъехались по глухим кладовым цитадели, тем самым, с дверями в ладонь толщиной. Багру с Хорьком заметно прибавилось соседей. Пятёрку с дальней стороны кольца прибрали в снег до отдельного распоряжения, а бруски я выкопал и унёс сам, от греха. Следы у пролома затоптали ещё до света. Крепости объявили столько, сколько ей полагалось знать — ночью на Вардис сунулись, и сунувшимся не повезло.

Скиф выслушал официальную версию с лицом человека, которому вручили мешок золота.

— Босс, ну а всё же. Сколько их было? Ну хоть примерно?

— Больше, чем ты сумеешь рассказать.

— Так я приукрашу!

— Вот именно.

К завтраку по крепости гуляли три версии произошедшего, одна другой краше. В самой скромной я душил элариев голыми руками. Вот только никаких подтверждений у слухов не было.

Корней догнал меня у крыльца цитадели, уже с тетрадью:

— Ваша милость. А этих… содержать как? Кормить, водить, караулить. Три десятка ртов, и ведь очнутся.

— Кормить, как своих, караулить в две смены. Кандалы не снимать даже во сне. Остальное решу к вечеру.

Сам я к тому моменту мечтал о двух вещах — о котле Фрола с наваристой кашей и о подушке. Голод после боя просыпался зверский, хоть иди и отбирай у гарнизона завтрак.

— Перебьёшься, — сказал я сам себе. Сперва дела.

Шёл я на разговор с готовым раскладом, но вводные мне пока что не очень нравились. Свидетель дома Сайрит остался лежать у источника света, беглого человека ищут все три дома, и толпа элариев под моими стенами укладывалась в эту историю как влитая. Месть. Официальная, утверждённая советом.

Если это и правда было так, то неизвестный, точащий зуб на мой рудник, получил бы легальное прикрытие своих темных делишек, а так же огромное количество элариев из других домов в подчинении. Осталось надеяться, что мой противник и знать не знал, что новый хозяин Вардиса и беглец — один и тот же человек.

Пленного для разговора я приметил ещё у пролома: матёрый, с проседью в белой гриве, из тех, кто лёг ближе всех к точке удара. Пока его несли, он единственный из всех периодически открывал глаза, пересчитывая моих людей. Далеко не рядовой боец. Такому есть что знать.

В кладовой горела одинокая лампа. Эларий сидел у стены, прикованный к скобе, щурясь на свет до слёз: зрение после моего искуственного солнца возвращалось к нему с большой неохотой. Синева на лице выцвела до оттенка снятого молока, то ли от вспышки, то ли от того, что смерть успела вытянуть из него за ночь все соки.

Сверху вниз он на меня смотреть всё равно умудрялся. Сидя. Прикованный. Талант у них это, что ли, расовый.

— Поговорим?

Эларий выдал длинную фразу на своём, сплошные «кх» да «ссэ». Одно слово в этом наборе оказалось знакомым: короткое, шипящее, то самое, что ползло за мной по Сиврену. Перевода мне опять не предложили.

— Наслышан. А теперь по-человечески. Умеешь, я знаю: ваши с моей крепостью двадцать лет дела крутили.

— Убей, — сказал эларий, тяжело коверкая слова. — Больше не получишь.

— Все вы так говорите.

Нить скользнула ему в грудь, обвившись вокруг сердца. Приём я знал наизусть. Реагировали на него все одинаково: элария выгнуло, зрачки заметались, дыхание порвалось на клочья.

— Начнём с простого. Сколько вас пришло?

Молчание. Петля качнулась.

— Тридцать шесть, — выдохнул он.

— Сходится. Все, или старший ещё кого в рукаве держит?

— Все… Все, кто оставался.

— А теперь главный вопрос, — я присел напротив, на пустую бочку. — Чей приказ? Какой дом?

Вот тут он замолчал по-настоящему. Даже с ладонью на сердце, даже слепой и вымотанный — молчал намертво. Кремень, а не ледышка. Пришлось качнуть петлю второй раз, всерьёз. Элария скрутило, зубы лязгнули.

— Ничей… — просипел он. — Дома не знают.

— Не понял.

— Жила… Жила не заявлена. Наш старший разрабатывает её сам. Он вхож в круг к Высшим, так что ресурсов у него хватает. Дома не знают ни про камень, ни про вас, ни про эту ночь.

Я сидел на бочке и молчал, наверное, дольше, чем следовало.

Никакого совета. Никаких домов. Ни слова про источник и убитого свидетеля. Лишь один хваткий эларий при высокой должности, втихую доивший жилу на людской земле и крутивший торговлю с людьми, за одно знание о которой его удавили бы свои же. Даже не Высший: из тех, кто крутится рядом с ними. И теперь весь его карманный отряд размещался у меня, частью по кладовым, частью в снегу у пролома.

— Кто ещё знает про жилу? В доме, у соседей, у кого угодно.

— Никто… Знали те, кто ходил. Кто ходил, тот здесь.

— А сам старший, выходит, остался без бойцов и без связи. Наедине с тайной, за которую его порвёт собственный дом, — я поднялся с бочки. — Знаешь, а ведь неплохо у нас разговор сложился.

Эларий снова сказал что-то на своём. Судя по интонации, комплиментов мне не отвесили, но нить я уже отпускал. Всё, что было нужно, я получил, а добивать пустого пленника ради дерзости было бы расточительством. Живой он стоил дороже: и он, и три десятка его сородичей по соседним кладовым. Мысли на их счёт крутились разные, от размена с домом Иглис до совсем уж ироничной, про кайло и штольню, эларии двадцать лет не стеснялись. Мысли были приятные, неспешные, из тех, что стоит гонять за горячим обедом.

Оставив первого пленника, прошелся еще по пятерым, выглядевшим наиболее прилично. Ничего нового не узнал — все как один повторяли сказанное своим старшим.

На крыльцо цитадели я вышел уже при полном свете. Крепость гудела, у котла Фрола стояла очередь, с плаца доносился голос Герты, а над восточной стеной, над свежей дырой, лениво крутилась снежная пыль.

Усевшись на перила, я в кои-то веки разложил по полочкам хорошее.

Охотник остался без своры: ни докладов ему теперь, ни бойцов, а первый же его писк о Вардисе станет для него последним. И дома, как выяснилось, искали беглого человека где угодно, только не здесь: их людей под моими стенами этой ночью не было. До Вардиса розыск пока не дополз.

Вопрос элариев отступил. Надолго. И, если повезёт, к моменту, как про мое новое место обитания прознают, у меня уже найдется, чем ответить.

Вторая высота, Мастерская Готфрида Ланге

Внизу, в цехах, привычно грохотало. Партию защитных куполов давно сдали, на её месте крутился новый заказ, казённый, на полторы тысячи щитовых пластин, но Готфрид Ланге даже не спускался смотреть. Сорок лет за верстаком приучили его к простой истине — чем крупнее заказ, тем меньше в нём интересного.

Мастер сидел в кабинете над ведомостями и как обычно скучал.

Бах!

Дверь распахнулась так, что качнулась чугунная плита-мишень на подвесах, а на измерительном столе жалобно звякнули пластины детектора.