Сани на рудник, гружённые харчем и тулупами, выкатили сразу после сбора: обещание, данное в штольне, следовало держать.

Вернулись сани уже затемно, при факелах, с двумя десятками бывших рабов, и на эту разгрузку крепость смотрела молча. Серые лица, тряпьё поверх тряпья. У половины были обморожены руки.

Из двух десятков твёрдо на ногах держался один: кряжистый дед, борода веником, уже без сосулек. Глаза у него были злые и живые. Матвеич.

— Стало быть, не соврал, — он оглядел меня безо всякого почтения, как жердь в заборе. — И сани прислал, и надсмотрщиков прибрал. Ну. Что с шахтой решил?

— Все так же, работать будет. Только теперь за плату.

— Тогда пиши меня первым. — Матвеич сплюнул под ноги. — Я полжизни по норам, породу насквозь вижу. А тамошние порядки выучил быстрее, чем хотелось. Такое добро без пригляда оставлять грех.

— Староста штольни, — согласился я. — Оклад обсудим, когда отъешься.

— Я и не голодный, — буркнул он, но по глазам было видно: услышал. И слово «оклад» услышал, и то, что оно означало.

Утро встретило крепость непривычными звуками. У южных ворот стучали топоры: калитку ставили на место, и дед-привратник тыкал колотушкой в петли, руководя с таким видом, будто сам же эту калитку третьего дня и выбил.

У слободки дымил котёл с Фроловой кашей, а на водокачке ровно, по-хозяйски, постукивал движок насоса — Фрол наводил порядок и там.

Центурион к тому времени сдал пост человеку Корнея, стребовал с меня расчёт мясом и завалился дрыхнуть на архивную папку. Смена выдалась долгой.

Корней положил мне на стол первый список: сорок с лишним имен, против трети стояли крестики.

— Эти к делу годные, — пояснил он. — Остальных хоть сейчас в расход, только прикажите.

— Кровожадный ты человек, капрал.

— Двадцать лет копилось, ваша милость.

Крестики мы разобрали тут же, не отходя от стола.

— В расход никто не пойдёт, пока сам не напросится. Годных ставь в караулы и дозоры, по трое: один твой, двое новых. Остальным лопаты и носилки. Крыши в городе дырявые, а на рудник нужна гора брёвен. Кто работает, тот ест два раза в день.

— А кто не работает?

— Тому и котёл не положен. Остальное голод объяснит лучше меня.

— Не станут они, ваша милость, — Корней покачал головой. — Двадцать лет отвыкали.

— А ты напомни. У тебя, я смотрю, хорошо выходит.

К обеду выяснилось, что напоминать Корней умеет. У разобранного дома возле ворот махала лопатами дюжина вчерашних смутьянов, и приставленный к ним караульный откровенно скучал. Двое, правда, упёрлись: люди, мол, вольные, спину гнуть не нанимались. Вольных Корней проводил до ворот тем же маршрутом, что и двадцать ушедших, только уже без снегоходов. Пешком.

После обеда я забрал Матвеича с первой сменой и поехал принимать рудник.

Записывались в смену, к слову, туго. Слободские переспрашивали у Фрола про плату по третьему разу, бандитская масть воротила нос от кайла. Первым крест в ведомости поставил тот самый сгорбленный дед, что на плацу спрашивал про «взаправду». За ним потянулись остальные, и к полудню набралось одиннадцать душ.

В штольне Матвеич ожил окончательно. Прошёлся вдоль забоя, поскрёб ногтем серебристые прожилки. Приговор вышел коротким:

— Жила богатая, хозяйство гнилое. Крепь не меняли годами, на людей плевали. В двух местах переставить, иначе присыплет. И пока леса нет, в дальний забой никого не пущу — я в могилу не тороплюсь.

— Лес будет завтра. Мёртвая роща под боком, и брёвна таскать есть кому.

— Тогда сговоримся, — Матвеич кивнул.

Вот и прекрасно. Шахта заработает со дня на день, город потихоньку чистится от неугодных, деньги на восстановление есть. А уж что делать с чизом я знал без любых советов.

Видимо, моя карьера мастера-артефактора будет развиваться в разы стремительнее, чем я ожидал.

Утро в Вардисе началось с выполненного обещания. Обоз с брёвнами ушёл к руднику ещё затемно: мёртвая роща стояла под боком, сухостой валился с одного удара топора, и к полудню сани обещали дойти до штольни. Матвеич получал свой лес и мог переставлять крепь хоть сегодня.

Я сидел в кабинете смотрителя, пил кипяток с сушёной ягодой из запасов Фрола и предвкушал спокойный день. Обратным рейсом сани должны были привезти первую корзину породы из ближнего забоя.

Чиз. Мой собственный чиз, с моей собственной шахты. Руки чесались добраться до него ещё с того дня, как я увидел жилу.

Вот только планам, как всегда, жить оставалось до первого стука в дверь.

— Ваша милость. Разрешите доложить.

Корней вошёл, вытянулся и уставился поверх моей головы. Уже по одной этой стойке стало ясно: новости дрянь. Хорошие он докладывал, глядя в глаза.

— Давай, выкладывай.

— Ночная тройка с наружного обхода должна была прийти в караулку к смене. Ждём пятый час. Я послал двоих по следу, вернулись пустыми: следы идут до старой просеки, дальше затоптано. Зверь топтал.

— Что за зверь?

— Крупный, ваша милость. След с две моих ладони, когтистый. И это ещё полбеды, — Корней помялся. — Вчера на заготовке двоих недосчитались. Топоры под рощей лежат, воткнутые. Людей нет. Я грешным делом подумал: сбежали. А теперь думаю другое. К роще с обозом я утром четверых со стволами приставил. На всякий случай.

— Хорошо. Дозорные что говорят? Видели кого?

— Видели, — Корней вытащил из-за пазухи мятый листок. Приучил я его всё записывать. — Кошку видели. Серую, под цвет камня. Сидела на гребне за просекой и на крепость смотрела. Где-то с полчаса. Дозорный божится: размером с грузовик. Я ему сперва в ухо дал за брехню, а потом второй с той же смены повторил всё до буквы. Дальше. Птица над дальней грядой клином ходит. Много птицы, тьма. И снег у просеки, старшой третьей тройки говорит, волной шёл. Кто-то, дескать, под ним плывёт.

Справочник Нижних земель я перечитывал столько раз, что бестиарий помнил едва ли не наизусть. Страницы сами разворачивались перед глазами, одна за другой.

Кошка размером с грузовик, шкура под цвет скал. Полагаю, это рекнар. Вот только это охотник горных пиков, а гребни у нашей просеки этой кошке по брюхо, с таких сверху не падают. Настоящие скалы отсюда в дне пути.

Про птиц непонятно, но вот снег волнами — характерная черта для нидусов. Вот только их охотничный стиль — напасть, сожрать добычу и уползти, а не кружить в каком-то конкретном месте.

Единичные случаи может и встречались, но в совокупности с остальными странностями…

— Корней, ты же тут уже долго, — вынырнул я из раздумий. — Часто у вас такое было? Или что-то похожее.

— При мне ни разу, ваша милость. Зверя под стенами за все годы по пальцам пересчитаю. Гиблым это место по другой причине зовут.

Знаю я эту причину. Она сидит у меня в подвале и вздыхает всей тушей.

— Пойдём. Спросим у знающих людей.

В кладовой под левым крылом горела лампа. Багор при нашем появлении завозился на тюфяке, сел и заморгал, щурясь на лампу заплывшими глазами.

Вот только никакой информации, кроме крайнего удивления новостям, Багор не сообщил. Он так же понятия не имел что случилось и что могло послужить причиной этой аномалии.

В том, что это аномалия сомнений не было. Двадцать лет вокруг Вардиса было чисто, потому что хозяевам шахты требовалась тишина. А теперь шахта моя, тишина кончилась, и твари со всех окрестных гряд разом вспомнило дорогу к крепости.

Само, конечно. По зову сердца.

Как эларии управляют тварями я представлял слабо. Но раса, у которой боевые барсы ходят под седлом, как-то же с этими барсами договаривается. Значит, умеют. В теории, могут и с другими.

— Слушай приказ, — повернулся к Корнею. — Наружные обходы отставить. Ворота закрыты, за стену без моего слова ни одна душа. Рудничную смену держать в штольне, обозы только днём и со стволами. Слободку с расчистки снять, поставить на камень: пролом в северной стене заложить в первую очередь. Костров вдоль стен вдвое. Тройки на стенах удвоить, смены короче.