Спустя какое-то время и этот участок выдохся, так что я встал и пошёл дальше.

Ещё двадцать метров, и всё то же самое, только холод теперь ломился в барьер гораздо жестче. Но пока еще терпимо.

Сел, отсёк, выпил, встал. Ещё двадцать.

Здесь в ход откуда-то сбоку подтягивало сквозняком, и порция шла рывками, будто шланг кто-то пережимал и отпускал. Ещё двадцать.

Лёд под ладонью, когда я садился, оказался шершавым: иней рос тут поверх гладкого слоя плотным ковром.

И так дальше, только холод с каждым участком делался злее, а сами участки насыщеннее силой и гораздо опаснее. Времени я не считал. Ходы ветвились, я раз за разом выбирал тот, откуда тянуло стихией сильнее.

Голосов сверху не было слышно давным давно. Только лёд похрустывал где-то в глубине.

Что там наверху решили, я не знал. Может, Ильвара уже объявила, что человек проиграл, и Сорен сидит сейчас на террасе рядом с принцессой, как и обещал. Может, наоборот, и его выносят к воротам. Узнаю, когда выберусь. А выбираться я собирался с седьмой гранью и никак иначе, пусть хоть весь совет ждёт у лифта.

Наконец я дошёл до места, где холод перестал приходить волнами.

Стихия стояла сплошняком, колодезной толщей, и первая порция пошла сама, без всякой нити. Ударила в барьер, и барьер загудел. В висках застучали молоты, во рту появился привкус железа. Каждая из четырёх нитей гудела по отдельности, сигналя о приближении к пределу. Если холод в котловане скрёбся в дверь, то этот выламывал её вместе с косяком.

Одна нить дрогнула, и корка тут же поползла по стволу дерева вверх. С трудом вернул её на место.

Голова трещала. Можно было отойти на двадцать метров назад, к участку помягче, и добрать там. Разумно и по уму.

Ага. Сейчас. Столько холода в одном месте я не найду больше нигде и никогда. Уходить от такого куска, потому что болит голова, это надо быть совсем уж тряпкой.

Терпи, Рей!

По губе скатилась тёплая капля. Слизнул. Железо. Терпимо.

А затем озеро в сопряжении вздрогнуло.

Вода поднялась и пошла на берег, подминая кромку, и в тот же миг ледяное дерево у воды раздалось: ствол вширь, иглы на ветвях вытянулись и заострились, крона сомкнулась над берегом, а под ледяной корой побежали новые светящиеся жилы. Это чувство я помнил по ночи у истока Ариэллы. Два раза подряд, без передышки.

Пятая ступень силы. Седьмая грань сродства со стихией. За один вечер, сидя на заднице в чужом холодильнике, без экстрактов и без источников.

Я просто какой-то мутант.

Обычному единённому такой шаг стоил бы десятков лет, и не факт, что хватило бы одной жизни. Фальк бы сейчас сказал что-нибудь злое и точное про Легион, который двадцать с лишним раз обнулял меня до нуля, чтобы я никогда до этого не дошёл.

Дошёл. Привет, Фальк.

И холод вокруг перестал трещать в голове. Он остался прежним, злым и неукротимым, только теперь он был мне впору. Чем выше по граням, тем сильнее между ними разрыв.

И седьмая грань позволяла мне чувствовать себя комфортно.

Непокорная волна силы, которая полчаса назад выламывала дверь, заходила в сопряжение, вытирала ноги и садилась у озера, куда ей скажут. Нагрузка с барьеров воли ушла, молоты в висках стихли.

Успех.

Да я готов был принцессу расцеловать! Даже если к их источнику света меня в итоге так и не пустят, я всё равно скажу ей спасибо. Дуэль оказалась крайне полезным подарком.

Открыл глаза.

Чернота.

Такая, что в ней пропадала собственная рука. Рубаха на спине промокла насквозь, руки подрагивали, а желудок напомнил, что ужин был давно. Очень давно.

Сколько я тут просидел? Час? Больше? Разошлись ли уже наверху, или еще ждут меня?

Ладно. На все беды у меня один и тот же ответ.

Пустил одну из нитей воли вперёд, вот только ожидаемого результата это не принесло. Не знаю почему, но сейчас я сидел на крохотном пятачке, из которого стихия была «выпита». Окружал же меня исключительно монотонный и слитный холод. Дорогу назад было не найти.

Сколько участков я прошёл? Двадцать? Тридцать? На каждом развилка, а указателей здесь не держат. Прекрасно.

Я сидел глубоко под чужим городом, в кромешной тьме, без еды, оружия, и главное — без малейшего понятия, в какой стороне находится выход.

Вот тебе и холодильник.

Уж чего чего, но заблудиться здесь я совсем не ожидал.

Белая звездочка в сопряжении шевельнулась первой.

Мелко, под самым сердцем, будто кто-то потрогал её пальцем сквозь стену. Я сидел в темноте и уже собирался вставать и идти наугад, а тут этот знакомый зуд. Высший. И, судя по тому, как её дёргало, не один.

Нити к тому моменту я отпустил все до единой. Держать их в пустом ходу было незачем, а восстанавливаться они начинают, только когда свободны разом. Сколько я точно просидел — не знаю, но одна успела вернуться. Её и накинул на белую точку. Резонанса ждать не стоит.

Потом пришли голоса.

Сплошные «кх» да «ссэ», лёд ругается со льдом. Далеко, гулко, поворота три до гостей. Голосов было много, и двигались они в моем направлении.

Следом за голосами появился свет. Голубой, слабый, он полз по стенам хода, подсвечивая иней на льду, а следом и мои собственные руки. Те были на месте. Приятно.

Первым из-за поворота вышел Центурион.

Барс шёл с задранным хвостом, нюхал лёд и тащил за собой всю процессию на правах хозяина. Заметил меня, остановился. Сел. Посмотрел с укором: это я тут пропадал полночи, а он всё это время ждал и волновался.

— Предатель, — улыбнулся я ему. — Ну хоть искать пришёл.

За барсом шли принцесса и Юмин. Оба в белом, без единой побрякушки. А вот за ними тянулась дюжина элариев в ледяных доспехах, и броня светилась голубым, без единого мигания, от нагрудников и наручей. Артефакты, которые держат холод.

А я тут сидел в рубахе.

Процессия сбилась у поворота, и на меня уставилась дюжина пар глаз. В каждой стояло одно и то же — это сон⁈ Он же должен уже умереть!

— Вы за телом? — усмехнулся я. — Опоздали. Я уже успел ожить.

У Юмина в груди что-то треснуло. Кажется, дед смеялся.

Принцесса подошла первой. Присела на корточки, посмотрела мне в лицо и ткнула кулаком в плечо. Не сильно. Для порядка.

— Живой.

— И голодный, — уточнил я. — Настолько, что скоро перестану быть живым.

— Ты просидел там семь часов, Рей.

Семь. Ничего себе. По ощущениям выходило вдвое меньше, но с ощущениями в кромешной тьме я бы спорить не стал.

Один из доспехов вышел вперёд. Седой, сухой эларий с лицом, на котором улыбка лежала сама по себе, без участия хозяина. Он снял перчатку, приложил ладонь к стене хода и подержал. Затем сказал что-то на своём, коротко, и повторил для меня:

— Здесь почти что нет стихийной силы.

Голос у него не дрогнул. Так зачитывают справку.

— Человек наткнулся на аномалию, — продолжил седой. — Или его кто-то сюда посадил? Неважно. Дом Сайрит всё видит.

— Кассар, — проскрежетал Юмин.

— Старший дома Сайрит всего лишь говорит то, что видит, — эларий поклонился ему, и от поклона стало только хуже.

К счастью, развивать неудобную тему прямо сейчас никто не стал.

Обратно шли долго. Ходы ветвились, доспехи светили, Центурион бежал впереди и ни разу не задумался на развилке. Принцесса держалась рядом и молчала, а Кассар шёл в хвосте и периодически недовольно шептал себе под нос.

Плита ждала внизу у самой стены котлована. У ворота стояло уже восьмеро, но цепи всё равно шли тяжело.

Кромка изменилась. Ступени опустели, свита Сорена исчезла вместе с певцами. У самой кромки, там же, где и вечером, стояло кресло, и в кресле сидела Ильвара. Руки на коленях. Взгляд в яму. Клянусь, за семь часов старуха не сменила даже наклона головы.

Плоский поднос стоял рядом. На нём лежали мои ножи и кулон. Браслетов Сорена на подносе не было.

Кассар выбрался из доспеха, оставив ледяную скорлупу стоять у кромки нараспашку, и заговорил раньше, чем ворот перестал скрипеть. Вежливо и негромко, но на весь зал: