Сорен стоял прямо. Даже плечами не повёл. Ну да, Высший.

— Холодно, человек? — участливо спросил он. — Ты скажи, если что. Я подожду.

Я его не слушал — анализировал происходящее.

На источник это похоже не было. В истоках стихия хоть и была крайне высокой концентрации, но вела себя мирно, позволяя безопасно расти даже самому бездарному единенному. Здесь же стихия была чистая, природная — злая и безжалостная.

Такая сломает и не заметит, и тренироваться в подобных местах без должной подготовки — занятие сомнительное.

Зато холода тут было столько, что ледяное дерево в сопряжении встряхнулось всеми иглами. Пёс у дверей мясной лавки, и тот держится приличнее.

Сродство с холодом у Сорена наверняка высокое, он Высший, и сидеть он тут собрался долго. Однако у меня тоже шестая грань. А еще есть воля. И просто сидеть будет бездарной тратой времени. Такой шанс упускать нельзя.

Отошёл от плиты к ближней стене, к самому устью хода, откуда тянуло сильнее всего.

— Умно, — одобрил Сорен мне в спину. — Уже смирился с поражением? Если хочешь быстрее проиграть, можешь не утруждать себя — просто скажи, что сдаешься.

Свита наверху одобрительно засвистела, поддерживая своего господина. Мда. Придурки они и у элариев придурки.

Опустился на лёд у самого устья, скрестил ноги и закрыл глаза.

Сверху донёсся смешок. За ним второй. Потом хохотнули уже в голос — человек продержался в Сердце Стужи всего полторы минуты и сел, а Сорен даже не вздрогнул. Кто побеждает, поймет даже ребенок.

Я приоткрыл один глаз. Первый ряд веселился на совесть: в меня тыкали пальцами, показывали странные, вероятно неприличные, жесты и подшучивали, мол, уже молится. При этом шутки были сказаны на моем языке, то есть адресат у них был вполне конкретный.

Принцесса стояла у самого кресла Ильвары, белее собственной накидки, и держала барса так, что казалось вот-вот его расплющит. Правда если бы Центу не понравилось, то терпеть бы он не стал, а значит все было хорошо.

Ильвара сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела мне в лицо. Сорен её, похоже, не занимал вовсе. Юмин стоял за её креслом и молчал. Разумеется.

Центурион на руках у принцессы поднял голову и уставился на первый ряд. Долго, не мигая. Там поперхнулись, и смеяться стали заметно тише.

Пусть. Я задвинул остатки смеха и ступени с лицами куда-то за стену, к соседской ругани, и занялся делом.

По привычке обвил нитью основание ледяного дерева. Поводок. Второй нитью потянулся в зев тоннеля, нащупал стихию и дёрнул на себя.

Пошла жадно. Воздух у Ариэллы, смерть у колонны в Тарнисе, теперь холод — стихия ринулась в сопряжение сама, и уговаривать ее не приходилось. К этому я уже привык.

Однако я совсем не был готов к тому, насколько холод окажется жестким.

Несмотря на высокую грань сродства, первая же порция силы легла на озеро коркой. Лёд затягивал сопряжение изнутри, по берегу и по стволу деревьев, и вместе с ним холодело у меня в груди. В самой середине, откуда расходится кровь.

Холод распространялся от сердца дальше по телу. Чувство было знакомо — такое происходит если стихия, которую ты собирался подчинить, была значительно сильнее тебя.

И правда, первородный холод. Думаю, даже элариев с их хваленым сопротивлением он пробивает как следует.

Ещё пара таких порций, и меня вынесут отсюда раньше Сорена. Ногами вперёд. Точнее, вынесли бы, если бы не воля.

Оценив обстановку, вооружился всеми свободными нитями. Одна гасила аномалию в источнике на случай резонанса, одна тянула стихию внутрь, а еще две ограничивали её распространение. Барьеры воли выросли вокруг озера, начисто отрезая его от остального сопряжения. Понеслась.

Держать буйство стихии даже всеми четырьмя нитями оказалось тяжело. В висках застучало. Но корка на озере треснула, поплыла и сошла, холод в груди отступил, а на его место пришло то, ради чего я сюда и спускался.

Родная стихия шла в озеро узкой струёй, без рывков, и с каждой порцией в груди теплело. Ледяное дерево распустило иглы и загудело. Голова опустела.

Кайф. Другого слова у меня не нашлось, да и не уверен, что оно требовалось.

Сколько это длилось, не знаю. Смех сверху отпал сам собой — я его попросту перестал пускать внутрь.

Вот только наслаждение не продлилось долго — ручей стал мелеть.

Сперва я не поверил и подтянул нить. Не может быть! Настолько жесткая стихия не может так резко иссякнуть.

Но нет — поток силы и правда мелел. Может, дуэль закончилась?

Открыл глаза.

Наверху стояла тишина. Хохотать было уже неудобно, а что говорить, никто пока не придумал. Свита в первом ряду вытянула шеи и смотрела вниз, только теперь на своего Высшего, а не на меня. Кто-то из Орн привстал. Принцесса так и стояла у кресла, барса она прижимала к груди обеими руками, и барс терпел. Ильвара, похоже, за всё это время даже позы не сменила. А Юмин за её креслом впервые за вечер шевельнулся: чуть наклонил голову набок.

Сорен теперь тоже сидел. В нескольких шагах, скрестив ноги, и смотрел в лёд перед собой. Синева на его лице выцвела до серого, дышал он ртом и часто. Иней лежал у него на рукавах, на ресницах, на голых запястьях, с которых он снял браслеты. Но до поражения ему оставалось далеко, это читалось по прямой осанке. Однако отпускать свои детские глупые шуточки он больше не мог.

Я снова закрыл глаза и пустил нить воли по дну, насколько та доставала.

Холод под нами был. Но там, откуда я тянул, его осталось меньше. Заметно меньше. Участок в десяток шагов вокруг устья выдохся, а соседние ходы дышали по-прежнему.

Так вот оно что. Интересная аномалия. В отличие от источника, который не мог закончиться, или колонны-накопителя, которая если кончалась, то вся и сразу, стихийная сила здесь как бы была распределена по секторам. Концентрация чудовищная, но лежит она участками, и участок, из которого я пил, теперь пуст.

Вывод из этого следовал простой, и он мне даже чем-то нравился. Сидеть здесь дальше можно. Только каждая порция, которую я вытяну, это ещё один кусок дна, где Сорену станет легче дышать. Какая тут тренировка. Я ему морозилку скручиваю, а сам упахиваюсь. Не пойдет.

Хотя, если подумать, эларии сидят в этой яме не первое столетие, а жила цела. Значит, участки со временем восстанавливаются. Вероятно, не за вечер, но восстанавливаются. Иначе Сердце выели бы до дна ещё деды Ильвары.

Только вот ели они его, надо думать, помаленьку. А если кто-нибудь наверху сообразит, чем именно человек тут занимался вместо терпения, разговор будет совсем другой.

Из ходов тянуло. И чем глубже, тем злее. Отлично.

Я поднялся и в последний раз посмотрел на Сорена. Тот открыл глаза, и на его лице медленно проступило непонимание. Человек встал. Человек должен идти к… лифту?..

— Куда? — просипел Сорен.

От голоса, которым он обещал уложить меня под воротами, остался один хрип.

— Проветриться.

Кто первым вышел, тот проиграл, так сказала принцесса. Я не выходил. Я спускался. Не думаю, что это можно расценивать, как проигрыш.

Я обошёл плиту и пошёл к устью, у которого только что сидел.

Сверху ахнули, в полсотни глоток, и в этом «ах» ясно слышалось: человек шагнул с крыши.

— Рей!

Голос принцессы. Я не обернулся.

Потом что-то коротко и звонко сказала Ильвара, на всю яму, и «ах» оборвался. Слов я уже не разобрал.

Шаг, и свет остался за спиной.

В ходе стало темно с первого шага, и мне это было безразлично. Нить чуяла холод сквозь лёд, и я шёл по ней вслепую, на ощупь: где холоднее, туда и надо. Глаза можно было не открывать вовсе.

Ход вёл вниз. Полого, потом слегка круче. Метров через двадцать сквозняк из форточки кончился, холод взялся за меня всерьёз, и я сел прямо там, где стоял.

Та же схема, только теперь уже без спешки. Стихия потрогала барьер, поскреблась, поискала щель, растеклась коркой по краю, наткнулась на преграду и втянулась в ручей. Всё по маслу.