Народу хватало. У ближайшей железной бочки с костром грелись трое в тулупах и передавали по кругу мутную бутыль. Дальше кто-то остервенело мочился на стену, не отвлекаясь от беседы с приятелем. Ещё дальше двое неторопливо мутузили друг друга под одобрительный мат десятка зрителей, и по вялости процесса читалось: развлечение это здесь ежедневное, что-то вроде зарядки.

И такого добра до самой цитадели. Костры, дым, рожи, ор.

На грохот выломанной калитки обернулась вся улица. Бутыль замерла на полпути, драка рассосалась сама собой, и десятки взглядов, один мутнее другого, сошлись на мне.

За оружие, что показательно, никто не схватился. Чужаки в эти ворота, похоже, не входили годами, и улица пока просто решала, чья это забота.

Я же пока просто стоял в проёме собственных ворот и разглядывал собственный город.

М-да. Ну здравствуй, Вардис. Хозяин приехал.

Третья Высота, Королевский дворец

Стопка бумаг на подпись в этот вечер вышла тонкой, и Харитон уже смел надеяться освободиться до полуночи. Надежда прожила до предпоследнего листа: распоряжения о возвращении удела Вардис в коронные ведомости.

Глава исполнительного корпуса перечитал документ дважды, промокнул лоб платком и осторожно поднял глаза. Король стоял у окна, спиной к столу, и ничего хорошего эта спина не обещала.

— Ваше величество. Дозвольте вопрос по Вардису.

— Дозволяю.

— Реймонд с Края, — Харитон заглянул в лист, хотя имя помнил и так. — Это ведь тот самый, по которому Корнелий готовил доклад. Подозреваемый по дейморскому эпизоду. Фамильное достоинство, герб, удел в владение… Я не понимаю замысла, ваше величество. Если человек настолько подозрителен, вопрос ведь решается много… тише.

— Решается, — согласился Гораций Флектор, наблюдая за чем-то внизу, во дворе. — Полгода назад решился бы за вечер. А теперь вокруг него Венторы. Наставник их сына, спаситель дочери. Тиберий за своих держится зубами. Менять сильный род на смутное подозрение расточительно, Харитон.

Харитон покивал, складывая платок по старым сгибам. Мысль догнала его на третьем сгибе.

— Поэтому Вардис, — медленно проговорил он. — Удел, вычеркнутый из ведомостей двадцать лет назад. Там ведь нехорошо, ваше величество. Совсем нехорошо.

— Там чудесно, — Гораций чуть повернул голову. — Тихо, просторно. И далеко от столичной суеты.

— А если он там погибнет?

— Значит, удачливый сборщик с Края исчерпал свою удачу, и я зря тратил на него чернила. Вопрос закроется сам, без единого упрёка в нашу сторону. Венторы погорюют и утешатся контрактом.

— А если выживет? — Харитон задал вопрос и тут же пожалел об этом.

Король обернулся. В уголках его глаз собрались морщинки, и от этой почти улыбки главе исполнительного корпуса захотелось оказаться где-нибудь в архиве, среди безопасных пыльных полок.

— Если выживет и удержит крепость, из весомых подозреваемых он перейдёт в наиважнейшие. И тогда мы продолжим знакомство, — Гораций вернулся к окну. — Мёртвый снимает вопросы, Харитон. Живой на них отвечает. На все.

Харитон поклонился и собрал бумаги. У самых дверей его догнало негромкое:

— Наблюдателя можешь не отправлять.

— Ваше величество?..

— Он уже там.

Бездействие было недолгим.

От бочки с костром отлепились двое. Следом подтянулся третий, из зрителей той самой вялой драки, на ходу перехватывая обрезок трубы. Шли вразвалку, с ленцой. Торопиться им было некуда —добыча сама притопала к ним в руки.

— Ты глянь, какой нарядный, — протянул передний, детина в тулупе с чужого плеча. — Заблудился, что ль, модник?

Вот только ответить я не успел.

— Куды прёте! — гаркнули из толпы. — Назад, дебилы!

Сквозь зевак протолкался седой кряжистый мужик без шапки. Троица послушалась с полушага: труба опустилась, заводила попятился и сделал вид, что просто прогуливался. Седой зыркнул на него, потом на меня и втёрся обратно в толпу.

С виду помойка помойкой, а команды тут выполняют шустрее, чем в ином гарнизоне. Да и с чего вдруг вообще их остановили? Увидели выбитую калитку и поняли, что не их ранга добыча?

— Кто здесь старший? — спросил я в пустоту.

Улица ответила шарканьем и молчанием. Зато сбоку вынырнул мелкий вертлявый мужичок в тулупе на два размера больше нужного. Морда острая, глазки бегают, улыбка от уха до уха, всем набором жёлтых зубов.

— Так это, господин хороший, как не быть старшему, — зачастил он, кланяясь через слово. — Есть главный, а как же. Извольте, провожу. Шнырём меня кличут, ежели чего.

На слове «главный» улыбка у него погасла. На миг, но погасла. И тут же вернулась на место.

— Ежели чего, — согласился я. — Веди, Шнырь.

Хоть тут без сюрпризов: как выглядит, так и зовётся.

Сумку и мешок с экстрактами я снял с багажной корзины и закинул за плечо. Снегоход с канистрами и вольером остался на совести деда с колотушкой. Утащат, значит утащат. Найду, и кому-то станет очень стыдно. Возможно, уже посмертно.

Вёл Шнырь вверх по главной улице и трещал без умолку: тут, ваша милость, торговые ряды были при дедах, тут колодец, вода дрянь, но пить можно, а вон с той крыши Кривой Пасюк по пьяни сиганул, смешно вышло. Слушал я вполуха. Смотреть самому по сторонам выходило куда любопытнее любых баек.

Сумерки густели, и чем гуще, тем яснее город делился надвое. Внизу, у ворот, свет давали только костры в бочках. А чем ближе к цитадели, тем целее становились дома: стёкла в рамах, дым из труб, заборы стоят, у дверей расчищено. У самой цитадели улица и вовсе прикидывалась приличной: мостовая метёная, снег вывезен, на столбе жёлтым огоньком коптил масляный фонарь. У ворот двое с автоматами, и стволы у этих двоих смотрелись даже ухоженнее, чем у гарнизонных на Первой высоте.

Часовые проводили нас глазами, но с места и на шаг не сдвинулись.

Сама цитадель встретила ещё интереснее. Правое крыло стояло с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Зато левое даже в сумерках выделялось: кладка свежая, светлее старой на пару тонов, рамы новые, над крыльцом кованый козырёк. Крепость гнила заживо, но сердце ей кто-то заботливо чинил.

Вопрос только, на какие деньги.

За пазухой завозился Центурион. Высунул нос, чихнул на местные ароматы и уставился на меня снизу вверх с явной укоризной.

— Не нравится? — вполголоса спросил я. — Терпи. Нам тут жить. Если не придумаю чего другого.

Внутри левого крыла оказалось тепло. Ковровая дорожка, лампы по стенам, начищенные медные ручки на дверях, запах воска и печного дыма. Шнырь довёл меня до двустворчатой двери в конце коридора, постучал и согнулся пополам.

— Ежели чего, ваша милость, за провод… за проводины мои, стало быть, что положено… — начал он, шаркнул ножкой, не дождался ни ответа, ни платы и смылся сам. Видимо, прикинул, что уйти живым — уже неплохая такса.

Ну что ж. Пойдём знакомиться с главным.

Кабинет за дверью тянул на приёмную купца средней руки — стол, за которым уместилось бы трое, шкафы с амбарными книгами, печь, ковёр на полстены.

За столом восседала туша, иначе и не скажешь.

Боров с образцового хозяйства — центнера два живого веса, гладкий и розовый. Крошечные глазки утонули в щеках и смотрели на меня оттуда цепко и скучающе. Так смотрят на гостя, о котором доложили загодя.

Доложили, конечно. Пока Шнырь мурыжил меня байками про Кривого Пасюка, гонец успел бы обернуться до цитадели дважды.

— Господину новоприбывшему моё почтение, — туша шевельнулась и обозначила полупоклон, не отрывая зада от кресла. — Багор, здешний, так сказать, смотритель. С чем пожаловали в наши края?

Смотритель. Скромно и со вкусом.

— С бумагами, — грамота легла на стол печатью вверх. Тянуть я не собирался. — Читай, смотритель.

Читал Багор основательно. Грамоту развернул бережно, за уголки, подвинул поближе лампу, печать рассмотрел на свет, а подпись изучил с видом человека, лично состоящего с его величеством в переписке. И где-то на середине этого спектакля в глазках плеснуло изумление. Настоящее, не притворное. Плеснуло и утонуло обратно в щеках.