— Да хоть сами Флекторы. Ты чувствуешь, сколько смерти выливается из той штуки? От подобного никакая фамилия не убережет.

Подсумок с ножами у меня забрали первым делом, и спорить я не стал.

Врал я откровенно так себе, и по лицу бойца было видно, что в приметы он верит слабо. Но два фамильных перстня перевесили: выбивать показания из спутника Венторов ретивых не нашлось.

Меня подняли за шиворот, отвели к ящикам у стены и усадили с видом на всё это добро. Двое встали по бокам, остальные занялись делом, и про меня вроде как забыли. Почти: взгляды в затылок прилетали каждые секунд десять.

Ну и ладно. Сидим и не отсвечиваем.

Дальше погреб начал наполняться народом со скоростью прорванной плотины.

Сначала прибежали ещё четверо в броне и заняли углы. Офицер постарше поднёс к колонне мутный кристалл на цепочке и, глянув, попятился от неё на два шага. Колонну обнесли живым оцеплением, бойцы вставали к ней спиной и подальше. У трупа Красса завёлся собственный караул, следом притащили носилки.

Лекаря доставили минут через пять. Сухонький старик в домашних туфлях, халат накинут прямо поверх ночной рубахи. Ворча под нос про время и про людей, у которых беды случаются исключительно среди ночи, старик уже на ходу расстёгивал саквояж.

Пять минут. В Дейморе лекаря такого уровня ждали бы до обеда, и то по записи и за кругленькую сумму. Здешние хозяева умели доставать нужных людей из постели со скоростью, которая говорила о доме больше, чем все сырные головы разом. Любопытное местечко.

Присев над Валерией, лекарь приложил ладони к её вискам. От сухоньких пальцев пошло тепло, докатываясь волнами даже до моих ящиков. Серые бляшки на скулах потемнели и осыпались трухой, кожа под ними осталась розовой. Пробурчав что-то одобрительное, лекарь напоследок надавил куда-то под её ключицу.

Валерия открыла глаза. Пальцы её левой руки первым делом шевельнулись и поискали привычный осколок. Привычка глубоко въелась.

Секунду Валерия смотрела в потолок, затем взгляд пошёл по кругу — оцепление, колонна, труп, я на ящиках. В голове у неё защёлкали костяшки счётов, и, закончив подсчёт, она чуть заметно мне кивнула. Лежим и слушаем. Наша женщина.

С Тобиасом старик провозился дольше, ворча уже в полный голос про молодых людей, которые таскают на себе половину чьей-то сокровищницы и всё равно доводят себя до такого. Наконец мой ученик всхрапнул в последний раз и разлепил глаза.

— Наставник… — просипел он, найдя меня взглядом. — Мы победили?

— Победили, — подтвердил я. — Лежи давай. Дополнительные занятия завтра.

Толстяк расплылся в улыбке до ушей и послушно обмяк. До узника лекарь добрался последним, наскоро осмотрел и махнул рукой: этот, мол, сам выкарабкается. Тот и правда уже сидел, молча растирая запястья и цепко, без всякой паники, поглядывая по сторонам. Занятный дед.

Старший объявился следом за лекарем.

Сухарь сухарём. Мундир сидел без единой складки, голос скрипел несмазанной дверью, а пальцы то и дело оглаживали безупречную манжету — на месте ли. Лицо при этом у мужчины было серое, оттенка аккурат между «меня разжалуют» и «меня повесят». Понять его было можно. В охраняемом им погребе стояла дура в два человеческих роста, от которой чернели индикаторы, а рапорт по такому счастью ещё поди составь.

— Корнелий, дознаватель двора, — проскрипел он вместо приветствия. — Личности. По очереди.

— Валерия Вентор, — сестра Тобиаса уже сидела, спину держала так, будто под ней плац, а на плечах парадный мундир. — Дочь Тиберия Вентора. Это мой брат Тобиас.

Корнелий кивнул и повернулся к деду.

— Севир Талл, — спокойно сказал тот.

Вот тут дознавателя проняло. Щека у него дёрнулась, взгляд заметался между лицом деда и его запястьями с отметинами от кандалов.

— Господин Талл пропал без вести год назад, — осторожно проговорил он.

— Надо же, — дед задумчиво покивал. — А я всё гадал, ищет меня кто-нибудь или как.

По погребу пробежал шепоток. Фамильный, значит. Целый год в камере под чужой цитаделью, а по осанке не скажешь — ну вышел человек прогуляться, с кем не бывает. Кремень, а не дед.

Пока погреб перешёптывался, я незаметно качнул крышку кулона. Из зеркальца на меня смотрели самые обычные глаза, без единой искры. Дотлело.

Очередь дошла до меня.

— Рей. Сборщик из Деймора, — я протянул пластик. — Наставник господина Тобиаса.

Изучив карточку, Корнелий посмотрел на меня, как на пятно на парадном мундире, и вернул пластик двумя пальцами.

— Теперь главное, — он обвёл нас взглядом. — Что здесь произошло?

— Раз уж спрашиваете, — быстро попытался вставить слово. Всё же из всей компании события целиком видел только я. — Рассказываю коротко. В одном приграничном городе скрывался какой-то разыскиваемый единенный-преступник, который копил смерть в той штуковине позади. Насколько я понимаю, эта штука должна была быть перенесена сюда, после чего превратить это чудное местечко в филиал смерти. Вот только мы не вовремя подвернулись под руку и все поломали. Преступник мертв, артефакт не закончен, все планы сорваны,

— Помолчи, сборщик, — Корнелий даже не повернул ко мне головы. — Я предпочту услышать это от более уважаемых людей.

Ну да, ну да. Слова в этом мире весят столько, сколько весит перстень на пальце говорящего. Чем я, спрашивается, слушал, когда мне это объясняли.

Валерия разговор приняла по-военному — скупо, по порядку, без единого лишнего слова. Тарнис. Морг. Сеть по сбору стихии смерти. Серый советник при хозяине города. И имя.

— Шимбот.

Имя упало в тишину топором в прорубь. Лекарь замер с открытым саквояжем. Кто-то из бойцов оцепления обернулся, забыв про устав.

— Тот самый?.. — начал Корнелий.

— Мор у Второй высоты. Семья наместника, — отчеканила Валерия. — Тот самый.

Старший постоял секунду, глядя на колонну уже совсем другими глазами. Потом развернулся на каблуках.

— Господа остаются на местах. Это, разумеется, никакой не арест, — он поискал слово, — это забота о вашей безопасности. Я должен связаться… с кем следует.

И удалился быстрым шагом человека, которому предстоит будить кого-то очень большого и очень недовольного.

Ждали мы долго, минут двадцать. Центурион за это время оценил обстановку и, сочтя её приемлемой, спустился со стеллажа и перетёк ко мне за пазуху, отдавив по дороге всё, что смог достать лапами.

Я сидел на ящике, чесал барса за ухом и подводил итоги.

Колонну изымет корона, к гадалке не ходи. Туда же уйдут пластина связи и остальное наследство Шимбота, а ведь в той сердцевине плескалось столько силы, что моё озеро могло бы разлиться до моря. Обидно. С другой стороны, в арестанты я этой ночью так и не записался, а при таком натюрморте это уже достижение.

Тобиас со своих носилок дважды пытался завести беседу. Сначала он шёпотом, слышным во всех углах погреба, спросил, покормят ли нас. Потом тем же шёпотом поинтересовался, настоящий ли тут королевский сыр. Оба раза Валерия молча поворачивала голову, и ученик мой увядал на полуслове.

Севир Талл за всё это время не произнёс ни звука. Привалившись к бочке, дед прикрыл глаза с видом человека, который после года в камере никуда уже не торопится.

Корнелий вернулся другим человеком. Спина распрямилась, в голос будто масла плеснули, и даже на меня он теперь смотрел почти как на живого.

— Господа. Приношу извинения за обстоятельства нашего знакомства, — он коротко поклонился Венторам. — Позвольте прояснить. Вы находитесь в подвале королевского дворца.

Тобиас издал звук закипающего чайника. Валерия лишь прикрыла глаза — счёт, над которым она билась весь этот месяц, наконец сошёлся.

А я сидел и аккуратно переваривал новость.

Королевский дворец. Шимбот закладывал свою бомбу под королевскую семью. Мелочиться этот дед отказывался в принципе: копилка на тысячи смертей, годы работы, и всё ради того, чтобы однажды ночью главный дом королевства превратился в филиал морга. Пожалуй, упокоили мы его очень вовремя. Ну, почти упокоили.