— Вы свободны, — продолжал Корнелий. — Однако завтра вечером его величество желает выслушать эту историю лично, за ужином. Из первых уст. До аудиенции просьба оставаться в пределах столицы. Настоятельная просьба. Господа Венторы, господин Талл, для вас приготовят покои в гостевом крыле.

Он повернулся ко мне, и в голосе прорезалась заминка.

— Для вас… господин сборщик… подберут достойное размещение в городе.

Перевожу — гостевое крыло для гостей с перстнями, а чучело в драной шубе пусть ночует где-нибудь за воротами, чтобы ковры не пачкать.

— Он с нами, — тут же отрезала Валерия.

— Госпожа Вентор, протокол размещения гостей дворца…

— Брось, — я поднялся с ящика, пока Корнелий подыскивал вежливую формулировку для слова «лох». — Я как-нибудь сам. Заодно посмотрю на столицу.

Валерия смерила меня долгим взглядом, но спорить не стала.

— За наставником долг семьи, — обронила она. — Не потеряйся до завтра, сборщик.

— Наставник, но король же!.. — Тобиас приподнялся, и носилки под ним жалобно хрустнули. — Завтра!..

— Вот завтра и увидимся. Отдыхай. И это, Тобиас… твои экстракты я в Тарнисе извёл подчистую. Скажешь матери, пусть пришлёт новую партию.

Наверх меня выводили долго — служебная лестница, коридор с чередой одинаковых дверей, ещё одна лестница, двор. Даже здесь, на задворках, полы блестели, а в нишах стояли вазы в мой рост. Погреб намекал, коридоры подтверждали — жили тут широко. Конвой из двух бойцов, которым велели «проводить гостя», топал в шаге за моей спиной.

У ворот старший из конвоя вернул подсумок с ножами и сунул мне жетон с гербом: пропуск на завтрашний вечер. Провожать взглядами меня будут до самой площади. Присмотрят, конечно. Я бы тоже присмотрел.

Кивнув конвойным, я сделал три шага за ворота и остановился.

Воздух был тёплым.

По-настоящему тёплым. Где-то растопили печь размером с целое небо, и её хватало на весь город. Светало. Над крышами наливалась розовым полоса зари, и в её свете город уходил вниз широкими террасами: черепица, сады, белый камень, блеск стекла. Зелень росла прямо на улицах, свободно, вдоль мостовых, и никто её не прятал под куполами. А снег в этом городе отсутствовал как явление. Пахло листвой и прогретым камнем, и после промороженных казематов этот запах бил в голову получше вина.

Я стоял в шубе посреди лета. Идиот идиотом.

Чудеса пришлось отложить на потом: последние сутки я держался на упрямстве и чужом экстракте. Тело требовало горизонталь, и желательно наподольше.

Гостиницу я выбирать не стал и взял первую попавшуюся на главной площади: белое здание в шесть этажей, вывеска «Аурелия» золочёными буквами, швейцар в ливрее у дверей. Швейцар оглядел мою шубу и скривился — такое, по его мнению, полагалось сжигать, а не носить. Дверь он всё же открыл. Видимо, будить вышибалу на рассвете было лень.

За стойкой история повторилась. Молодой портье посмотрел сквозь меня и вежливо сообщил, что свободных номеров, к сожалению…

Уговаривать его словами я поленился, благо бабок после Тарниса у меня было жопой жуй. Развязав кисет, я выложил на стойку три стихийных кристалла.

Цок. Цок. Цок.

Стало очень тихо. Портье смотрел на камни, в которых утреннее солнце играло цветными искрами, и на глазах пересматривал картину мира. Откуда-то сбоку материализовался отполированный до блеска управляющий, и с ходу выяснилось, что номера есть, причём лучшие, с ванной и видом на площадь, и завтрак входит, и барсу принесут парного мяса, немедленно-с.

Центурион на слове «мясо» высунул морду из-под куртки и одобрительно мурлыкнул. Этот в столице освоился быстрее меня.

Люблю столицы. Плати, и тебя полюбят прямо с порога.

В номере я первым делом выудил флакончик и закапал по паре капель в каждый глаз. Поздно и без надобности, зато спокойно: завтра такой роскоши, как забыть про собственные глаза, я себе позволить не смогу.

Потом час отмокал в ванне, смывая с себя дух казематов и прочее ночное гостеприимство, и наконец рухнул в кровать размером с половину нашей дейморской квартиры. Матрас спружинил и мягко обнял спину. После топчанов и каменных полов это было почти неприлично.

Засыпал я с простой и уютной мыслью.

Завтра вечером мне предстоит рассказывать сказки человеку, который поставил на уши половину Нижних земель, разыскивая наглеца, укравшего у него эларийскую принцессу.

И этот наглец придёт к нему сам. По приглашению. Ужинать.

Надеюсь, у его величества хорошее чувство юмора.

Плац Легиона жил и ночью. Серый камень уходил к горизонту, и по нему, разбитые на прямоугольники, шагали колонны. Тысячи подошв били в плиты с точностью метронома.

Мы с Фальком сидели на техническом ярусе башни, свесив ноги в пустоту, и по очереди прикладывались к его фляге. Там плескалась какая-то дрянь тройной очистки, от которой теплело в груди и развязывался язык.

Из всей разведки Фальк был единственным, с кем я сходился ближе, чем того требовал устав. Остальные смотрели на мои результаты и быстро понимали, что рядом со мной им светит вечное второе место. Фальк на чужие результаты плевал с высокой башни.

В буквальном смысле — мы как раз на ней и сидели. Он был старше меня на пару наборов и имел за плечами уже шесть экспираций. А ещё он разговаривал со мной как с живым человеком. В Легионе это стоило дорого.

— Кастелло, — Фальк смотрел вниз, на марширующие прямоугольники. — Ты когда-нибудь задумывался, почему в боевых корпусах нет ни одного бойца с волей?

— Отбор, — дал я само собой разумеющийся ответ и глотнул из фляги. — Всех, у кого находят Волю, забирает разведка. Что за глупый вопрос?

— И ничего не глупый, — Фальк покивал каким-то своим мыслям. — Ведь смотри, какая выходит картина. Воля подчиняет стихии. Там, где обычный единённый годами вымаливает у своей стихии лишнюю грань, наш брат договаривается за месяцы. Дай любому из разведки десяток спокойных лет и нормальные ресурсы, и он подомнёт под себя три стихии. А то и четыре. Шестая грань сродства точно будет, а у кого голова на плечах, так и повыше. Напомни, кто в Легионе ходит с таким набором?

— Высший офицерский состав.

— Он самый, — Фальк забрал флягу и сделал длинный глоток. — А теперь посчитай, сколько спокойных лет было у тебя.

Я посчитал. Между моими экспирациями умещались месяцы. Учебка и башня. Новый мир, Маяк, возвращение, снова башня. И по кругу.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что колесо крутится так быстро само по себе или… его кто-то крутит? Экспирация стирает всё. Тело и сопряжение, со всем наработанным прогрессом. Возвращаешься голым и начинаешь с нуля. Раз за разом. Удобно устроено, правда? В Легионе тысячи людей с Волей, и каждый из них так и топчется на нижних ступенях. Нас боятся, Кастелло. Боятся настолько, что готовы вечно гонять по вселенной, лишь бы никто из нас нигде и никогда толком… — он оборвал сам себя и махнул рукой.

— Тебе бы выспаться, Фальк, — я рассмеялся и толкнул его плечом. — Кто-то же должен искать новые миры. Мы разведка. Глаза Легиона. Не было бы нас — Легион давным давно загнулся бы в этом крохотном уголке вселенной, не видя новых жертв.

— Ага. Загнулся, — легко согласился он и заткнул флягу пробкой. — Забудь. Считай, я пошутил.

Фальк улыбнулся одними губами и снова уставился вниз, на плац. Внизу тысячи глоток рявкнули хором, и камень под нами качнулся:

— ЕДИНЫЙ РАЗУМ!..

Я открыл глаза.

Надо мной белел потолок с лепниной. Дожил — просыпаюсь красиво. В прорехах штор мелькало солнце, из приоткрытого окна тянуло тёплым воздухом и зеленью. На соседней подушке, растянувшись во всю длину, дрых Центурион.

Фальк. Надо же, кого вспомнила голова.

Тогда, на башне, я решил, что старый перебрал из фляги. До той же самой мысли я в итоге дошёл своим умом, только на полтора десятка экспираций позже. Фальк оказался прав.