— Подтверждаю! — он раскинул руки, приглашая в свидетели весь зал. — Перед лицом домов, словом Высшего. Когда ты сдашься, человек, я лично вынесу то, что от тебя останется, и уложу под воротами. Ещё пожелания будут?

— Одно, — я поправил барса за пазухой и пошёл к Сорену через зал. — Зачем тянуть до завтра? Веди. Показывай своё Сердце.

Сад ахнул в полсотни глоток. За спиной у меня принцесса выдала что-то короткое и явно из лексикона грузчиков. А Юмин промолчал. Занятно.

Не знаю, что такое эта жила первородного холода, но судя по всему это что-то похожее на стихийный источник. А если это и правда так, то…

Знал бы ты, снежинка, какой подарок ты мне сейчас сделал.

Вниз отправились чуть ли не все присутствующие.

Так это, во всяком случае, выглядело с моей стороны. Десятка четыре элариев в белом снялись с места все разом и потекли к дальней арке следом за Юмином. Команды никто не подавал. Певцы у стены песню так и не возобновили — отправились вместе со всеми.

Залы под верхним садом лежали один под другим, и в каждом следующем было холоднее. Сначала кончились деревья. Потом кончилась вода в желобах. Потом стены перестали быть камнем и превратились в мутный потрескавшийся лёд, а свод светился по-прежнему. Здесь он светится везде, вот только теперь это свечение отражалось ото льда, из-за чего окружение резко стало неприветливым.

Центурион на первой же лестнице выбрался из-за пазухи на плечо. Смотреть.

За спиной шелестело. Четыре десятка элариев шли вниз молча, но шёпот всё равно полз следом, и в нём опять мелькало то самое короткое шипящее слово. Перевода я так и не дождался. Похоже, у меня появилось прозвище, и вряд ли ласковое.

Принцесса догнала меня на третьей лестнице.

— Слушай меня, — говорила она вполголоса, глядя прямо перед собой. — Как только станет плохо, выходи. Сразу. Никто не осудит. Ты человек, к тебе обычай…

— И направить тебе Сорена в мужья? Не говоря уже об обещанном мне источнике. Ни за что.

— Рей.

— Ты видела, как он на тебя смотрит? Я тебе жизнь спасаю, между прочим. Считай, второй раз.

Девушка не ответила. Только пальцы на моём рукаве сжались и разжались.

Юмин шёл впереди, не оборачиваясь. За весь спуск дед не проронил ни звука. Да и во время происходящего в верхнем зале не особо чего говорил. Не похоже на него. Точнее на тот образ, который я успел выстроить у себя в голове. Ладно, отложим на потом.

Из последней арки дохнуло так, что у идущих впереди волосы легли назад.

Перед нашими глазами открылся котлован.

Яма шагов в пятьдесят поперёк, вниз этажей на пять, если не больше. По кромке шли кольцом широкие ступени-сидушки. Три ряда, отполированные до блеска задами не одного поколения зрителей. Чуть дальше начиналась отвесная ледяная стена.

Свод над ямой светился, свет стекал по стенам и по дороге терялся, так что дно тонуло в сером, сумеречном мареве.

Сама яма будто бы дышала. Медленно, с расстановкой, и с каждым выдохом по ступеням пробегала позёмка.

Эларии рассаживались по ступеням, и выглядело это вполне буднично —публика пришла на бытовое представление. Да оно и не удивительно, подобный способ дуэлей выглядел далеко не так зрелищно, как классическая схватка.

С любого места дно просматривалось целиком. Архитектор необычного амфитеатра всё продумал. Свита Сорена заняла первый ряд и уже о чем-то переговаривалась.

Подойдя еще немного ближе, увидел, что внизу, по всему дну, чернели дыры. Десятки ходов уходили в стены котлована и в пол, и из них тянуло опасностью. Одного взгляда хватило, чтобы понять — там холоднее. При этом значительно.

Оттого, надо думать, вся эта сцена имеет смысл. Участники и сидят у всех на виду — кому охота лезть туда, где хуже.

Двое молодых из дома Орн внесли кресло с Ильварой и поставили у самой кромки, а рядом положили на лёд плоский поднос. Старуха оглядела яму хозяйским взглядом — каждый выступ ей тут был знаком, и заговорила. Голос отражался от стен ямы эхом:

— Хоть совет трёх домов ещё не собран, однако можно сказать, что отчасти он начинается прямо сейчас. Дома Иглис, Сайрит и Орн являются свидетелями этой дуэли. Стихия судья! Снимите всё, что сделано руками и несёт в себе силу. Всё. Внизу вы должны остаться наедине со стихией.

Сорен шагнул к подносу первым. Снял с запястья браслет, плоское кольцо льда с голубой искрой внутри. Положил. Затем снял второй с другой руки. Положил. Стянул через голову подвеску на цепочке, с крайне крупным осколком внутри. Каждый из артефактов он снимал по одному, с паузами, чтобы каждый на ступенях успел рассмотреть.

Я же вытащил из-за пояса камзола оба ножа и не красуясь положил рядом. Глифировое напыление на клинках в свете свода отливало тусклым.

— Человек… Ты пришёл на ужин с оружием? — заметила Ильвара.

— Привычка. У вас рыба с костями, а вашими приборами я работать не научен. Приходится как-то выкручиваться.

Из свиты Сорена кто-то фыркнул и тут же прикусил язык. Ильвара повела сухим пальцем в сторону моей груди:

— Это?

— Просто небольшое зеркальце, не артефакт. Силы стихий в нём не капли.

— Всё.

Кулон отправился на поднос к ножам.

Центурион решил вопрос сам. Оценил глубокую яму с моего плеча, чихнул от сквозняка и перетёк на руки к принцессе, где устроился с видом судьи, который приговор уже вынес и теперь ждёт, когда все разойдутся.

— Предатель, — бросил я ему вслед.

Барс лишь лениво зевнул.

Лифт у них тут имелся. Плита льда шага четыре на четыре висела над ямой на цепях. Цепи уходили к вороту под сводом, и там уже разбирали рукояти четверо элариев из дома Иглис. Юмин молча показал на плиту.

Принцесса шагнула было следом за мной, но Юмин, не оборачиваясь, положил ладонь ей на плечо, и она осталась стоять. К слову, это было первое действие, что дед сделал за весь вечер. Отметим.

Первым ступил Сорен, я сделал шаг следом. Ворот заскрипел, и кромка со всеми лицами поехала вверх.

— Знаешь, что я сделаю, когда ты сдашься? — Сорен смотрел на меня сверху вниз, хотя ростом мы были вровень. Умение, нарабатываемое годами.

— Вынесешь и положишь под воротами, — ответил я, не утруждаясь оторвать глаз от верхушки ямы. — Ты уже говорил.

— Это потом. Сначала я поднимусь наверх к твоей любимице и сяду рядом с ней. Будем вместе наблюдать за тем, как ты беспомощно пытаешься ковылять со дна ямы. Проигравшие стихии холода обычно представляют собой крайне жалкое зрелище.

— Не хочу тебя расстраивать, дружок, — усмехнулся я, переводя взгляд на элария. Его детские попытки меня задеть откровенно забавляли. — Но думаю, что она пересядет. А скорее всего даже бросится мне на помощь, оставив тебя как дурачка сидеть в гордом одиночестве.

Сорен не ответил. По его скулам снова пошли белые пятна, однако провоцировать прямой конфликт непосредственно перед дуэлью он не решился.

Дно приближалось. Его «дыхание» становилось всё сильнее. Снизу кромка со зрителями превратилась в белое кольцо с одним тёмным пятном посередине — кресло Ильвары, рядом принцесса, на руках у принцессы Центурион. Барс смотрел вниз. Остальные, как мне кажется, смотрели на барса.

Плита коснулась дна с коротким стуком.

— Начинайте! — донёсся сверху голос Ильвары. — Снимайте ограничители!

Сказано это было не нам, потому что в ту же секунду из ближнего хода ударила первая волна холода.

Она прошла сквозь меня и ушла дальше, разбившись о стену котлована.

Сквозняк из распахнутой двери. Бодрит. Свежо. Не более того.

А вот наверху ждали другого. Ждали, что человек согнётся, схватится за грудь, побежит к плите. И когда ничего из этого не случилось, по ступеням прокатился недоумённый шумок, а в первом ряду кто-то громко объяснил остальным, что волна прошла мимо.

Зато крупица под нитью шевельнулась. Высший в трёх шагах, поводок с неё снимать было нельзя ни в коем случае, и на одну нить в свободном доступе у меня по-прежнему оставалось меньше.