Вот и ответ, откуда у нищей крепости новое крыло и кованый козырёк.

— График?

— Сани с харчем послезавтра, ваша милость. Породу назад заберут. У них всё строго, поставки, сроки… Той весной сани с грузом в полынью ушли, дык господин ихний такое устроил… — Багра передёрнуло всем телом.

— В рабы им людей кто поставлял? Тоже «куда деваться»?

Багор уставился в пол. Красноречивее любого ответа.

— Про меня доложил ты. Ещё вечером, по этой вот ледяшке. Караульный, что утром рысил с ворот докладывать о моём выезде, мог не торопиться: восьмёрка лежала в сугробах с рассвета.

— Велено было… — прошептал он. — Про всякого нового человека, сразу. Они сказали: сами разберёмся, вы работайте… Я ж думал, вы это…

— Что я к вечеру закончусь, — кивнул я. — Понимаю. Обидно вышло.

Пластина отправилась ко мне в карман. Остальное Багор выложит на досуге: имена, графики поставок, точки передачи груза и приметы «ихнего» господина. Спешить этому человеку теперь некуда, причём долго.

— Встал, — сказал я. — Пошли. Подберём тебе покои.

Ларец и мешок Багор сгрёб было с собой, но у лестницы обе ноши перекочевали ко мне.

— А это… — начал он и осёкся под моим взглядом.

— Вещественные доказательства.

Покои нашлись быстро: соседняя кладовая с глухими каменными стенами и дверью в ладонь толщиной, засов родной. Внутри обнаружились початый бочонок солонины да кадка воды. С такими припасами сидеть можно до весны.

Багор вполз внутрь и осмелился на последнее:

— А… кормить-то будут, ваша милость?

— Солонина есть, вода есть. Считай, полный пансион.

Засов лёг в скобы, стеллаж подпёр дверь снаружи. Центурион запрыгнул на бочку напротив и обернулся хвостом. Дверь кладовой он взял под надзор с видом существа, готового нести службу сутками. За двойной паёк так уж точно.

— Пост принял, — согласился я. — С меня мясо.

Наверху, в кабинете, я разложил добычу на столе. Кусок чёрной породы лёг поверх амбарной книги с её слёзной «пылью со шкур», серебристые прожилки поймали свет лампы. Рядом встала пластина синего льда и ларец Багра. Под крышкой ларца обнаружились кристаллы в четыре плотных ряда и тощая тетрадка, исписанная столбиками цифр. Недоимка в двести восемьдесят кристаллов на глазах превращалась из долговой ямы в мелкую строку расходов.

А главное, у меня теперь есть собственный рудник с чизом.

Класс.

Осталось уточнить сущую мелочь: что по этому поводу думают его прежние хозяева.

Неизвестно где

Свет приходил сюда сквозь толщу льда, размытый, без теней. В этом свете, на полу пещеры, стоял на одном колене разведчик. Голову он держал низко. Так низко, как позволяла шея.

— Семерых за два удара сердца, старший. Я видел с гребня. Копья Ссарха он стряхнул, как пыль. Наш лёд для него… — разведчик запнулся, подбирая слово. — Ничто. Он стоял в середине залпа и даже не шелохнулся.

Старший сидел у ледяного стола. Молчание тянулось долго.

— Семерых. Где Ссарх?

— Взят живым. Человек говорил с ним, долго. Чем кончилось, я не видел — уходил.

Пальцы старшего сомкнулись на краю стола, и лёд под ними хрустнул.

— Значит, о жиле он уже знает. Что ещё?

— От него давило, старший, — разведчик сжался, но договорил: — Как от Высших.

— Не пори чушь. — Голос старшего лязгнул треснувшим льдом. — Стоял бы там Высший, ты бы оттуда не уполз вовсе. Дальше.

— Больше ничего, старший.

— Зато у меня есть. — Старший поднялся, и света в пещере поубавилось. — Толстый не вышел на связь в свой срок. Такого не случалось двадцать зим. Крепость мы тоже потеряли. — Он говорил медленно, и от каждого слова у разведчика подрагивала грива. — Жилу я не отдам. Но прямой клинок об этого человека уже сломался. — Старший долго смотрел в ледяную стену. — Хорошо. Возьмём иначе. Хитрее.

Разведчик рискнул поднять голову.

— Стоит напомнить людям, почему на территории Нижних земель никто не рискует задерживаться надолго.

Проснулся я затемно и первым делом прислушался к вискам. Тихо. Вчерашний гул ушёл, все четыре нити стояли на месте, свежие и послушные.

Остальное хозяйство тоже никуда не делось. Ларец под кроватью, архивная папка под подушкой, пластина синего льда в кармане куртки, клинки на стуле у изголовья. Приятно просыпаться богатым человеком.

В подвале левого крыла горела оставленная с вечера лампа. Центурион сидел на бочке напротив кладовой в той же позе, в какой я его оставил, и изображал бессменный караул. Примятая шерсть на боку сдавала его с потрохами.

— Доброе утро, служба. Как арестант?

За дверью в ладонь толщиной завозились, звякнула кадка. Живой. И славно. Имена, графики, точки передачи и приметы «господина» пока что хранились в одной-единственной гладкой голове, так что рубит ее раньше времени не стоило.

Свою двойную порцию мяса Центурион умял за минуту и уставился на меня, не мигая.

— Прибавку заслужить надо, — отрезал я.

У крыльца цитадели меня ждали. Седой кряжистый мужик, тот самый, что позавчера одним окриком разогнал уличных, стоял у ступеней без шапки. Шапку он мял в руках, а серое лицо выдавало, что слова человек готовил всю ночь. Уже вторую подряд.

— Ваша милость… — начал он и завяз.

— Смелее.

— Про слободских я. — Мужик набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь. — Люди там смирные, работные. Двадцать лет живут, как велено, лишнего не спрашивают, потому что за лишнее тут быстро укорачивали. Ежели ваша милость чистку затеет… бандюков режьте сколько угодно, заслужили. А работяг с ними не равняйте.

— Звать тебя как?

— Корней.

— И кем ты был, Корней? До всего этого.

— Гарнизонным. Капралом при старом коменданте. — Он глянул мимо меня, на выщербленные зубцы стены. — Из тех, кто остался.

Вот и первый уцелевший с той ночи, про которую Багор рассказывал из своей каморки. Двадцать лет человек прожил в выгребной яме, а спину до сих пор держит по-строевому. Такое дорогого стоит.

— Чистки не будет, капрал. Будет порядок. Через час построй мне перед цитаделью всех.

— А ежели кто не пойдёт?

— Скажи, что новый хозяин расстроится и пойдёт знакомиться сам. В не самом хорошем расположении духа.

Корней прикинул что-то про себя, нахлобучил шапку и коротко кивнул.

— Построю.

Развернулся и зашагал вниз по улице. Лишних вопросов человек задавать не стал. Вероятно, пойдет на роль помощника.

Через час на плацу перед цитаделью стало тесно. Когда-то на этом пятачке строился гарнизон, потом плац годами зарастал кострищами и мусорными кучами. Середину, судя по свежим прогалинам в хламе, люди Корнея успели расчистить ещё до общего сбора.

Слева, ближе к крыльцу, вразвалку расположились бандиты: рож шестьдесят с гаком, тулупы нараспашку, у доброй половины стволы за плечами, и перегаром от этого воинства несло до самого крыльца.

Справа сбилась слободка: платки да ватники, глаза в землю. Между двумя половинами толпы сам собой остался проход шага в три, и по ширине этого прохода о здешней жизни можно было судить точнее, чем по всем амбарным книгам Багра.

Вышел на крыльцо. Разговоры стихли, но с бандитской стороны продолжали ползти смешки. Настроение левого края читалось без всяких проблем — юнец при грамоте покрутится, помёрзнет с недельку да укатит к тёплым печкам, а крепость как жила, так и будет жить.

Страх в этих взглядах тоже был, свежий, после девяти покойников из кабинета. Но дурость и наглость в подобных местах всегда торгуются со страхом на равных.

— Меня зовут Реймонд, — начал я без предисловий. — Король пожаловал мне Вардис со всеми землями. Каждый, кто стоит на этой площади, теперь живёт на моей земле и играет по моим правилам.

— А ежели правила нам не по нраву?

Из бандитских рядов неспешно выдвинулся детина на голову выше меня. Светлый чуб из-под шапки, морда сытая, глумливая. По дороге он сунул недоеденную краюху кому-то в руки и вытер пальцы о чужой рукав. Хозяин рукава послушно стерпел. Тесак детина вытянул из-за пояса ещё на ходу и теперь лениво поводил им из стороны в сторону.