— Никто, — Тайлин глянул на меня как на дитё малое. — Короны нет. Сиврен держит дом Иглис.

— А соседи?

— К закату земли дома Орн. У Белых колодцев сидит дом Сайрит, — он поворошил снег носком сапога. — У каждого дома свои старшие, свои земли, свои дозоры и свои Высшие. Когда вопрос касается всех, Высшие домов собираются на совет. Совет решил, совет ответил. Больше над нами никого.

Вот, значит, как. Я мысленно вернулся на полгода назад, к клетке на дейморской площади, где допытывался у всех подряд, кто такие Высшие. Королевская семья, надменная верхушка? Мимо. Каждый дом растит своих, и эти свои сходятся договариваться. Стол переговоров. Или грызня равных, это уж как посмотреть.

— А Высшим как становятся? По праву рождения?

— Высшими рождаются, — отрезал Тайлин. И, помедлив, добавил тише: — Редко.

Сходится. То же самое говорила принцесса той ночью у клетки, только тогда это были её слова, а теперь их подтвердил посторонний служака, которому врать мне незачем. То-то они положили целый штурмовой отряд, вытаскивая её из Деймора.

— Слышал, города у вас под землей?

— Верх для ветра, низ для жизни, — он пожал плечами, мол, очевидные вещи. — Наверху только ворота и дозоры. Тепло и вода внизу. Сады тоже.

Сады. Под землёй, посреди Нижних земель, где наверху птицы на лету мёрзнут. Я покосился на белые фигуры на кромках. Похоже, за годы соседства человечество умудрилось не выяснить о соседях ничего. Либо же информацию целенаправленно скрывали.

Мясо дошло. Я протянул прут через костёр:

— Держи. Культурный обмен, помнишь?

Тайлин глянул на мясо. Потом на Центуриона, доедающего вторую полосу. Взял. Понюхал с большой осторожностью, откусил.

Прожевал. Замер, а потом откусил ещё раз.

— Ну как?

— Жареное, — сообщил страж границы с набитым ртом и потянулся к пруту снова.

У костра мы просидели ещё долго. Про источник света Тайлин говорить отказался наотрез, коротко и с каменным лицом. Зато про барсов и дозорные тропы, про шквальников, которых в этом году развелось сверх меры, рассказывал охотно, а под конец даже перестал называть меня «человек» через слово.

Ночью я спал в кабине, Центурион на скамье, а Тайлин так и простоял до рассвета у машины.

Сиврен прятался до последнего.

Весь следующий день мы шли ущельями. Я высматривал впереди хоть что-то похожее на город: стены, башни, дым. Ущелье сужалось, борта росли, и я уже прикидывал, не ведут ли нас в тупик, когда скальный коридор вильнул в последний раз и выплюнул «Рысёнка» на круглую площадку, зажатую отвесными стенами. Закат к тому времени добрался до верхней кромки и вызолотил её. К сумеркам, как и обещал Тайлин.

И вот тут выяснилось, что мы уже в городе. Минут пять как.

Дозорные площадки, которые я принимал за наплывы льда, глядели на нас сверху со всех сторон. В стенах чернели прорези, из прорезей смотрели. А впереди борта ущелья сходились гигантской аркой, под которой площадка широким пандусом уходила вниз, под гору. Из этой глотки тянуло тёплым воздухом, и на кромке пандуса, там, где кончался снег, зеленел мох.

— Дальше машине хода нет, — Тайлин выбрался наружу. — Ставь тут. Никто её не тронет, дозор у ворот круглые сутки.

Спорить я не стал: пропихивать воздушный винт по узким кишкам под землёй затея так себе. «Рысёнка» я загнал под скальный козырёк, пояс с клинками оставил на себе, карту переложил поглубже.

Патруль тем временем растёкся: десяток всадников свернул куда-то вбок, к стойлам, откуда пахло сеном и зверьём, и со мной остался один Тайлин.

У арки шла склока. Двое элариев орали друг на друга над перевёрнутыми санями, вокруг которых рассыпались белёсые корзины.

— Я тебе говорил его не запрягать! Говорил или нет? Он же ещё совсем маленький!

— Ты мне за корзины ответишь, умник, а не за маленького своего!

Барс-подросток, из-за которого всё и вышло, виновато жался тут же. Обычная воротная ругань, я такой наслушался в Дейморе на годы вперёд. Даже теплее на душе стало: хоть что-то у нас общее.

Потом они нас заметили.

Крик оборвался на полуслове. Молодой застыл с раскрытым ртом и поднятой рукой, словно скульптура. Старший медленно повернулся всем корпусом, и корзина выпала у него из рук.

— Не задерживайся, — процедил Тайлин. — Дальше хуже будет.

Он оказался прав.

Пандус развернулся в пещерный проспект, и у меня в голове что-то тихо крякнуло, пытаясь уложить увиденное в привычные рамки. Свод уходил вверх метров на сорок и светился белым, без единого тёмного пятна. Откуда свет, я так и не разобрал: то ли сам камень, то ли что-то в нём.

Вдоль проспекта ярусами поднимались террасы с домами, вырезанными прямо в скале, между ярусами по каменным желобам бежала парящая вода. А внизу, вдоль дороги, росли деревья. Настоящие, с листвой. Деревьев я насмотрелся ещё в столице, только там они стояли под небом, а тут крона спокойно зеленела под каменным сводом.

На меня пялились с тем же выражением, с каким я разглядывал их кроны. Улица замолкала перед нами волной: кто-то невидимый вёл ладонью по кварталу и гасил звук. Матери сгребали детей. Торговец у лотка с ледяными брусками замер с гирей в руке. Только звери вели себя однозначно: каждый встречный барс, от седых ветеранов до котят, укладывался в поклон, стоило Центуриону высунуть нос.

Шёпот полз за нами позёмкой. Слов я не разбирал, но одно повторялось чаще прочих, короткое и шипящее. Спросить перевод было не у кого: Тайлин шагал рядом с лицом человека, конвоирующего бочку с порохом через праздничную ярмарку.

Юмин ждал нас на площади у развилки проспекта. Я узнал его шагов за сто: такую гору белых волос и синей кожи поди с кем-нибудь перепутай. Старик стоял неподвижно, сложив руки, и толпа обтекала его по широкой дуге.

Внутри у меня привычно дёрнулось, и я так же привычно придавил отклик нитью, как затягивают ослабшую гайку. Крупица в его сопряжении тянулась к моей, моя тянулась к нему, и знать об этом ему было совершенно незачем.

— Человек, — проскрежетал Юмин вместо приветствия.

— Дедуля, — в тон отозвался я. — Рад видеть в добром здравии.

По толпе зашелестело. Тайлин рядом поперхнулся. Юмин долго смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах цвета глубокого льда что-то шевельнулось. Клянусь, у кого-нибудь попроще я назвал бы это весельем.

— Всё такой же наглый.

— Работаю над собой. Пока безуспешно.

— Идём. Она ждёт.

Тайлин сдал меня с рук на руки с плохо скрываемым облегчением, но, уходя, всё-таки обернулся и кивнул. По-человечески. Растёт страж.

Юмин вёл меня вниз, из зала в зал, и каждый следующий уходил глубже предыдущего. Город делался зеленее и теплее, куртку я в итоге расстегнул, и Центуриону пришлось переползти на плечо. Шли молча: старик вопросов не задавал, а я решил приберечь свои для хозяйки. Только раз, у длинной галереи, где своды подпирали статуи в белых одеждах, Юмин обронил, не поворачивая головы:

— Что бы тебе тут ни сказали, человек, помни: слово, данное тебе, дал наш дом. Но не всем домам это понравилось.

Я успел прожевать эту фразу раз пять, пока галерея не кончилась. Привкус у неё был так себе.

Дом стоял на нижнем ярусе, у самой воды: широкий, вросший в скалу, с террасой над каналом. На террасе, среди зелени, спиной к нам стояла принцесса.

В клетке на дейморской площади она была скелетом в тряпье. У пика Смерти королевская порода уже брала своё. А сейчас, дома, в белой накидке, с волосами до пояса, отливающими синевой в свете сводов, она выглядела так, что делалось понятно: вот ради таких лиц дома и кладут штурмовые отряды, не торгуясь.

— А я уж думала, заблудился, — принцесса обернулась.

— Твой маршрут вел через все окрестные ямы. Прямых дорог у вас не рисуют?

— Прямыми дорогами у нас ходят враги, — она улыбнулась одними уголками губ. — Гостей водят так, чтоб было на что посмотреть.

Центурион спрыгнул с плеча на террасу, потянулся и снизошёл: подошёл к принцессе и позволил один раз почесать себя за ухом. После чего вернулся ко мне с гордым видом дипломата, исполнившего тягостный протокол.