До сих пор все эларии, которых я встречал лично, ходили пешком. Штурмовая группа в Дейморе шла на своих двоих, засада у пика Смерти лежала в сугробах. А тут дюжина верховых.

Патруль. Думаю ни кем иным этот отряд быть не мог.

Я выбрался из кабины, прикрыл дверцу, чтобы не выстужать барса, и встал у машины. Открыто, руки на виду, лицо доброжелательное. Ну, насколько умею.

Гребень пришёл в движение. Двенадцать силуэтов перевалили кромку и потекли вниз по склону, разворачиваясь на ходу широким полумесяцем. Снег под лапами зверей даже не скрипел.

Кольцо сомкнулось метрах в десяти, и я пустил нить воли работать. В сумерках глазами много не возьмёшь, а нити на сумерки плевать — двенадцать пятен живого тепла, под ними двенадцать покрупнее, а трое на левом краю стоят чуть впереди прочих.

Эти трое мне и не нравились. У крайнего по наручу пополз лёд, тонкой коркой наплывая на кисть.

Ездовые звери оказались барсами. Серо-дымчатые, размером с доброго быка. Сёдла низкие, почти лежачие, упряжь белая, под цвет одежд всадников.

Ближний всадник тронул зверя вперёд, остановился в трёх шагах и одним движением подбородка осадил тех, троих. Лёд с наруча убрался.

Молодой. Лицо гладкое, без единой морщины, в белых волосах ни следа инея, и двигался он резко, без стариковской экономии в суставах. Поверх белых одежд нагрудник голубоватого льда, такие же наручи.

Лёд у них тут явно вместо железа: доспех не мерцал и не таял, и выглядел более чем внушительно.

Взгляд цепкий и злой, как у человека, которого в конце смены выдернули на вызов.

— Человек? — процедил он с таким лицом, точно попала на зуб косточка. — Заблудился?

— Заметьте, не прячусь, — я кивнул на «Рысёнка». — Я в гости.

— В гости? — эларий попробовал слово на вкус, и вкус ему не понравился. — Имя.

— Рей.

По кольцу прокатилось шевеление. Едва заметное: кто-то переглянулся, у кого-то дрогнули поводья. Имя они знали. Старший прищурился и повёл по мне взглядом, ощупью, промахиваясь мимо чего-то, что рассчитывал нашарить.

— Докажи.

— Договаривались, что имени хватит.

— Мне не хватает.

Ну ещё бы. Я неторопливо, чтобы двенадцать пар глаз не приняли жест за фокус с ножом, вытащил из-за пазухи карту и развернул. Голубая линия, которую пальцем начертила принцесса, до сих пор отдавала холодом.

— Пойдет?

Старший спешился. Подошёл, тронул след пальцем и тут же отдёрнул руку, затряс кистью: прихватило до кости.

— След Высшей, — с его лица разом слетела половина злости. Осталась настороженность пополам с недоумением. — Хорошо. Я Тайлин, страж границы. При встрече нам велено тебя сопроводить.

Сложил карту и сунул за отворот куртки.

— Прекрасно. Сопровождайте.

— Не так, — Тайлин выпрямился. — Ты оставишь машину здесь. Сдашь оружие. Всё, до последнего ножа. Поедешь в санях позади моего барса, под присмотром. Людей на нашей земле не любят, человек, и я первый в этом списке. Велено доставить тебя живым. Про удобства уговора не было.

Вот и начались проблемы. Я уже прикидывал, с какой стороны заходить в этот торг, когда за спиной скрипнула дверца.

Скрип когтей по железу, мягкий стук о снег. Центурион, недовольный тем, что его бросили одного в остывающей кабине, соизволил выйти к народу. Барс зевнул во всю розовую пасть, встряхнулся и одним прыжком оказался у меня на плече, откуда перетёк за пазуху на законное место. Снаружи осталась одна голова, разглядывающая собравшихся без всякого одобрения.

Тишина изменилась.

Ближний ездовой зверь потянул носом. А потом лёг. Просто сложился в снег, прижав голову к передним лапам, и упряжь звякнула о наст. Секундой позже лёг второй. Третий сполз в поклон вместе со всадником, который не успел соскочить и теперь неловко выпутывался из низкого седла. По кольцу, слева направо, прокатилось общее движение вниз, и через пару вдохов все двенадцать зверей лежали мордами в снег.

Стоять остались только эларии. Однако судя по лицам, они бы сейчас предпочли тоже куда-нибудь лечь.

Тайлин смотрел на Центуриона не отрываясь. Синева его лица выцветала на глазах, добираясь до оттенка снятого молока. Губы шевельнулись, но наружу ничего не вышло. Со второй попытки получилось лучше:

— Королевский… — он сглотнул. — Откуда у человека королевский барс?

— Подарили, — не соврал я.

Слово упало в тишину, как кирпич в колодец. Кто-то из задних рядов издал звук, подозрительно похожий на икоту. Тайлин зацепился взглядом за ошейник, за чужой герб на нём, и последняя опора в его картине мира уехала куда-то вбок.

Центурион, оценив всеобщее внимание, распушился и заурчал.

Страж границы перевёл взгляд с барса на меня, потом обратно, глухо скомандовал своим поднимать зверей. Те вставали неохотно, только после рывка упряжи, и один так и остался лежать, пока хозяин не дёрнул повод дважды.

— Машину можешь оставить себе, — голос звучал так, будто каждое слово стоило ему зуба.

— И оружие.

Тайлин помолчал. Посмотрел на белую голову, торчащую из моей куртки. Ещё помолчал.

— И оружие, — выдавил он наконец. — Мы сопроводим тебя до Сиврена.

— Так бы сразу, — расцвел в улыбке я.

До седла Тайлин шёл медленно и ставил ноги так, точно под настом пряталась полынья. Взялся за упряжь, постоял. Оглянулся на «Рысёнка», на белую голову. В нём боролись два стража границы: один требовал держаться от странного человека подальше, второй орал, что такое нельзя выпускать из поля зрения ни на секунду.

Второй победил.

— Я поеду с тобой, — объявил Тайлин, отпуская упряжь. — В машине. Так… спокойнее.

Кому именно спокойнее, он уточнять не стал. Я гостеприимно распахнул дверцу:

— Только скамья занята. Барс не подвинется.

— Я постою.

Гребень взяли уже в темноте, по следу барсов, и скатились в карман между грядами, где ветер ходил поверху и вниз не доставал. Патруль рассыпался по кромкам так буднично, что стало ясно: место у них штатное, хоженое.

Костров эларии не жгли: расседлали зверей, сбились по двое-трое и застыли в снегу белыми кучами, неотличимыми от сугробов. Холод им был безразличен, а еда, судя по всему, полагалась холодная.

Ну а я развёл костёр. Большой, в две руки, из дров, которые грузил ещё в Вардисе, потому что в этих ямах жечь нечего. Нанизал на прут полосы вяленого мяса, вытащил из кузова ящик, устроился на нём и стал ждать, пока жир зашипит и закапает в угли. Запах пошёл гулять по всему карману.

Провокация? Разумеется. За целый день пути Тайлин выдавил из себя полтора слова, всё больше сверлил взглядом то меня, то Центуриона. Так дела не делаются. Мне нужен был разговорчивый эларий, а разговорчивости лучше всего способствуют огонь и еда. Ну и лёгкое чувство культурного превосходства.

Центурион спрыгнул в снег и уселся у огня с видом главного дегустатора. Первая полоса ушла ему.

Тайлин продержался минут десять. Потом отделился от своих, подошёл и встал по ту сторону костра, всем видом показывая, что оказался тут случайно.

— Садись, — я подпихнул ногой второй ящик. — Мясо будет через минуту.

— Мы не приветствуем жареную пищу.

— А я приветствую. И барс тоже. Считай это культурным обменом.

Тайлин сел. На корточки, на своей стороне костра, но сел. Отсветы легли на синюю кожу.

— Далеко до Сиврена?

— К завтрашним сумеркам будем.

— И как оно там? Я, признаться, эларийских городов не видел. Живых, во всяком случае.

Слово «живых» Тайлин отследил, и по лицу пробежала тень. Развивать не стал.

— Увидишь.

— Слушай, страж, — я перевернул прут. — Мы с тобой завтра приедем в город, где меня будет разглядывать каждый второй. Я пойму, если наступлю кому-нибудь на больное место. Знать бы заранее, где эти места лежат. Тебе же спокойнее.

Аргумент про «спокойнее» попал в цель: за день Тайлин так сроднился с этим словом, что спорить с ним уже не мог.

— Что рассказывать?

— Ну, к примеру. У людей король, Высоты, фамильные. А у вас кто в Сиврене главный?