Иностранец тоже оглянулся и, увидев волка, посмотрел на меня.

Я пожал плечами. Что ему от нас надо? Объедков мы не бросаем. Может, ищет защиты, только от кого? Или он ходит за мной одним? Ни к Валере, ни к Леониду он ни разу не подошёл, только ко мне.

Левая рука под бинтом почти не болела. Думать про волка я пока не стал и пошёл дальше.

К полудню мы вышли к дереву.

Я узнал его не сразу. В прошлый раз мы подходили с другой стороны, по ручью, и тогда здесь сидела привязанная Тамара. Теперь у корней было пусто. Под самым толстым корнем темнела ниша, про которую и рассказывал Леонид. Рядом лежала примятая охапка веток: на ней военный, видно, и спал, а вокруг валялась высохшая жёлто-зелёная кожура.

Я присел и заглянул в нишу. Там ничего не осталось: Леонид унёс отсюда и флягу, и тряпку с нашивками.

Иностранец уже ходил кругами вокруг дерева, наклонившись к земле. Потом выпрямился и поманил меня рукой.

Это была ёлочка: поперечные полосы подошвы глубоко и чётко отпечатались на сырой земле у корней. Цепочка шла вверх по склону, туда, где лес редел и сквозь стволы светлели камни.

Старые следы или свежие? Края у них уже оплыли, и внутри лежала нападавшая хвоя, так что вчера тут точно никто не ходил. Неделя прошла или меньше, я сказать не мог: дождя за эти дни ни разу не было.

Мы пошли по следу.

Лес становился ниже, и камней прибавлялось. Ёлочка пропадала на камнях и появлялась между нами на земле, а на третьей или четвёртой осыпи я потерял её совсем и стоял, глядя на голую скалу, по которой человек мог пойти в любую сторону.

Иностранец обошёл меня и, пройдя вдоль скалы вправо до куста, присел на корточки. Он показал мне на край, где мох был содран полосой. Так его сдирает ботинок, если наступить и съехать.

— Хорошо, — похвалил я. — Очень хорошо.

Он, конечно, не понял слов, но понял тон и кивнул.

Дальше он шёл первым, а я за ним, и след мы больше не теряли.

К вечеру мы поднялись туда, где редко и низко росли деревья, а между ними лежали плиты голой скалы. Гора была справа и выше, совсем рядом. Лезть по скалам в темноте я не хотел.

Мы встали под нависшим камнем, где не доставал ветер. Пока иностранец таскал сухие ветки с кривых здешних деревьев, я выкатил из колпака головню, и мы развели маленький огонь, чтобы его сразу не было видно.

Съели по куску ящера и запили водой. Воду я всё равно экономил, потому что не знал, будет ли она выше.

Личинки я есть не стал: рядом с огнём ночное зрение только мешает. Их я берёг на обратную дорогу.

Волк пришёл снова, когда стемнело. Он лёг метрах в тридцати, на плиту, откуда ему было видно огонь и нас. Голову положил на лапы и смотрел. Мне казалось, что он смотрит на меня, хотя в темноте наверняка сказать было нельзя.

Иностранец показал на волка, потом на меня и сделал руками что-то вроде «он твой».

— Не мой, — сказал я. — Сам пришёл.

Спали мы по очереди. Свою половину ночи я просидел у камня с Зубочисткой на коленях и думал о лагере внизу: как там посты и сдержит ли Леонид своё слово. Ольга просила два дня, и один уже прошёл.

Утром, едва рассвело, мы пошли дальше.

Ёлочка вывела нас на гребень, а с гребня вниз, в узкий короткий распадок между двумя скалами. Та скала, что выше, нависала над ним серым козырьком.

Под козырьком было кострище, и около него сидели…

Люди!

Мы с иностранцем остановились и присели за камень.

Людей было человек десять. Они сидели на земле, тесно прижавшись спинами друг к другу, и не двигались. Руки у них были за спиной. Одна женщина лежала на боку, подтянув колени. Кто-то из мужчин уронил голову на грудь и, кажется, спал сидя.

Все были связаны.

Одежда на них была пляжная, как у всех, кого выбросило с лайнера, и только у одного поверх майки был спасательный жилет. Обуви почти ни на ком не было.

Я смотрел на них и искал глазами, кто их связал.

Его видно не было. Кострище не дымило, а под скалой лежали охапка веток и кожура тех же жёлто-зелёных плодов, так что жил он, похоже, здесь.

Иностранец тронул меня за локоть и показал глазами: никого.

Я тоже никого не видел, и мне это очень не нравилось.

Десяток связанных он бы надолго не бросил. Значит, он где-то здесь, на скалах, и видит нас лучше, чем мы его.

Я поднялся и, взяв Зубочистку в правую руку, пошёл вниз, к людям. Иностранец двинулся за мной.

Женщина, лежавшая на боку, подняла голову и увидела нас. Она открыла рот, но вместо слов только замотала головой.

Сверху, из-за края скалы, прямо над козырьком, раздался голос.

— А ну идите сюда оба!

Он спрыгнул с козырька на землю между нами и людьми, мягко, на полусогнутые ноги, и сразу двинулся к связанным.

На нём была пятнистая форма и такие же ботинки, как у первого. Длинный нож с тёмным лезвием он держал в правой руке. Он взял ближнего связанного, молодого парня в майке, за волосы и, запрокинув ему голову, приставил нож к горлу.

Парень зажмурился и не издал ни звука. Видно, этому его тут уже научили.

Мы оба остановились, иностранец у меня за плечом.

— Ближе, — процедил военный. — А ну ближе оба, я сказал.

Я подошёл ещё немного и встал. Дальше идти было нельзя: оттуда он, не отпуская парня, достал бы и меня.

Лицо у него было худое и загорелое, при тёмной голове щетина на щеках вся седая, а сросшийся криво нос, смотрел влево. Тамара описала его так точно, что мне не нужно было ничего спрашивать.

Значит, теперь он живёт здесь и держит этих людей вместо Тамары.

— Лечь, — приказал он. — На живот и руки за голову.

— Не лягу, — ответил я спокойно. — Ты меня с земли не услышишь, а я хочу поговорить.

— А ну лёг!

Он сильнее отвёл парню голову, и тот всхлипнул.

Я медленно поднял левую руку в бинтах, чтобы он видел повязку.

— Видишь? Одна рука у меня не работает, — сказал я. — Второй я держу палку. Нас тут двое, и больше никого нет. Лечь я ещё успею, а ты скажи мне, кто эти люди.

— Тебе какое дело?

Голос у него был хриплый и низкий, как будто он давно ни с кем не разговаривал. По-русски он говорил чисто, без акцента, значит, не немой и не иностранец.

Первый у нас на стойке не сказал ни слова, а этот за минуту наговорил больше.

— Мне есть дело, — ответил я. — Они с лайнера, и я тоже. Мы у себя внизу собираем всех, кто выжил, вот я и пришёл.

— Пришёл, — повторил он и криво, одной стороной рта усмехнулся, той, куда свёрнут нос. — За своими, значит.

Слово «своими» он сказал так, будто оно ему было смешно.

— Зачем они тебе? — спросил я. — Кормить их нечем, а вода далеко, так что скоро они начнут по одному умирать. Тебе с этого что?

— Не твоё дело.

— Ты их держишь, как и Тамару, — сказал я. — Только непонятно ради чего. А я начинаю сильно нервничать, когда чего-то не понимаю.

Лицо у него дрогнуло, и он шумно втянул воздух носом.

— Бросай палку, — потребовал он вместо ответа. — А ну бросай, или я его сейчас…

— Брошу, — сказал я.

Зубочистку было жаль.

Я бросил копьё вперёд и вбок, на камни, так, чтобы оно легло между нами, ближе ко мне, чем к нему. Оно стукнуло и откатилось.

Военный посмотрел на копьё, а потом на нас с иностранцем.

— Второй тоже лёг, — приказал он. — Живо.

Иностранец не двинулся. Он смотрел на военного и не понимал ни слова.

Я, не поворачиваясь, опустил правую руку и показал иностранцу вправо, туда, где по краю распадка лежали камни: медленно иди туда.

Он понял и неторопливо отошёл вправо, как будто искал, где удобнее встать.

— Стоять! — рявкнул военный. — Ты, африканец, стоять, я сказал!

Иностранец остановился и посмотрел на него. Потом развёл руками и мягко что-то сказал на своём языке.

— Он тебя не понимает, — сказал я. — По-нашему он не знает ни слова. Хочешь, чтобы стоял, покажи рукой.

Военный зло посмотрел на меня.