Стас вошёл и у ворот остановился. Бурёнка, повернув к нему голову, подумала и пошла через весь загон вразвалку, но прямо к нему. Телёнок затрусил следом. Подойдя, она ткнулась Стасу мордой в живот, так что он отступил и засмеялся.

— Идёт, — громко сказал Стас, хотя все и так видели. — Андрей, идёт! Вы видите?

— Теперь Карина, — сказал я из-за куста. — Стас, отойди.

Стас вышел. Карина вошла и встала там же, у ворот.

Бурёнка посмотрела на неё и пошла, но дошла только до середины загона и встала.

Карина ждала, и бурёнка тоже ждала. Телёнок, решив, что взрослые затеяли что-то скучное, полез к матери под живот.

— Ну, иди, — тихо сказала Карина.

Бурёнка так и стояла посередине: дальше не пошла, но и обратно не повернула.

— До середины, — сказала Нина Петровна с носилок довольным голосом. — Вчера, милые, она к ней вообще не шла, а сегодня до середины дошла. Это корова, ей время надо. Моя Зорька, вы уж простите, что я опять про неё, меня по третьему году только признала, а до этого всё к мужу шла. Он её и не доил ни разу, а она к нему, потому что он ей сено носил. Корова, она за руками ходит.

— У нас сена нет, — сказала Карина.

— Зато трава есть, — сказала Нина Петровна. — Ты ей сочной травы нарви, вон там, у воды, и с руки давай. А сейчас доить будем, это лучше всякой травы, если ты ей вымя облегчишь, она тебе спасибо скажет.

Карина посмотрела на меня через загон, и я кивнул из-за куста.

Ничего хитрого тут не было: бурёнка шла за мной и за Стасом, потому что мы оба пили её сырое молоко. Карина выпила его вчера всего один раз, вот бурёнка и пошла к ней только до середины.

Теперь Карина будет доить её и кормить с руки, как велит Нина Петровна. Посмотрим, что сработает быстрее, это или молоко.

Стас принёс первую кривую миску Бориса. Карина присела у бурёнки сбоку, и Нина Петровна стала командовать с носилок.

— Не тяни ты, не тяни, ты не верёвку тянешь. Сверху прижми, пальцами вниз, будто выжимаешь. Вот так, милая. Видишь, пошло?

Пошло. В миску брызнуло светлое молоко с лиловым отливом, и Карина от неожиданности чуть не разжала пальцы.

— Не бросай, держи, — приговаривала Нина Петровна. — Она стоит, значит, ей нравится. Если бы не нравилось, она бы тебе уже ногой. Моя Зорька один раз мужу так дала, что он полдня потом на скамейке сидел, вы уж простите.

Карина доила молча, сжав губы, и я подумал, что продавать квартиры, наверное, тоже надо с таким лицом. Бурёнка стояла и жевала.

Я посмотрел на это и понял, что здесь больше не нужен.

— Стас, — сказал я. — Бурёнка с телёнком теперь ваши с Кариной. Я к ним без нужды больше не подхожу, а то она так и будет ходить за мной по лагерю, как собака. За мной и без неё есть кому ходить.

— Понял, — Стас посмотрел на бурёнку, потом на меня. — Андрей, а почему она за вами по лагерю ходит? Я тоже пил, но ко мне она подошла и стоит.

— Я пил первым и дольше. С Кариной будет то же самое, подожди неделю.

Стас кивнул и больше не спрашивал.

Дима тем временем пристроился у загона с Чебу на руках и смотрел на телёнка. Телёнку тоже было интересно, что такое синее сидит у мальчика, и он сунул голову между жердями, чтобы разглядеть поближе.

Чебу пискнул. Телёнок дёрнулся назад, и тут выяснилось, что голову между жердями он засунул легко, а вынуть не может. Он рванулся ещё пару раз, и жерди затрещали.

— Дядя Андрей! — Дима отскочил. — Он застрял! Он себе шею сломает!

Шею он себе вряд ли сломает. Жердь сломает точно, или ногу, потому что передней ногой телёнок уже залез между нижними жердями, и копыто у него поехало вбок.

Бурёнка подняла голову и низко замычала. Карина вскочила, опрокинув миску.

Я был ближе всех, только по ту сторону загона. Обходить вокруг было долго. Перелезать через жерди одной рукой было тоже долго, да и как.

Я влез наверх по нижней и средней жерди. Встав на верхнюю, я пошёл по ней.

Круглая жердь была скользкой от росы и от стойки к стойке провисала. По такой и с двумя руками ходить опасно, но об этом я тогда не думал. Левая рука висела на перевязи, а правой держаться было не за что.

Пройдя по жерди шагов десять до телёнка, я присел на корточки и, взяв его за ухо, повернул ему голову так, как она вошла. Телёнок выдернул её и, осев на задние ноги, отбежал к матери.

Я выпрямился и только тогда понял, где стою.

Я стоял на мокрой жерди на высоте собственной груди, причём на одной ноге, потому что вторую поджал, когда приседал, и забыл опустить. Держался я ровно и спокойно, будто это был пол в моей прежней квартире. Снизу на меня смотрели Стас с Кариной, а Дима так и застыл с открытым ртом.

Это тело так стоять не умело. Я его знал: на гальке я в нём спотыкался, а на любом подъёме задыхался.

А сейчас я стоял на одной ноге на жерди и даже не качался.

Я спрыгнул с жерди наружу, на траву. Приземлился на обе ноги и даже не присел.

— Стас, бурёнка на вас, — сказал я, уже уходя. — Дима, за мной.

Если это от мяса, то оно держится сколько-то и уходит, как зрение от личинок. А раз уходит, надо успеть посмотреть, что оно умеет, пока не ушло.

Я быстро шёл к навесу, почти бежал, и плечо отзывалось при каждом толчке, но мне было не до плеча. Дима с Чебу бежал рядом.

— Дядя Андрей, что случилось?

Я не ответил.

Инна сидела у навеса и резала старую простыню на полосы для перевязок. Увидев меня, отложила нож.

— Что?

— Смотри на часы и запомни, сколько, — сказал я. — Началось.

Она не стала спрашивать, что началось. Глянула на часы на запястье и встала.

У огня лежало бревно, на котором мы сидели вечерами. Я встал на него. Бревно было толстое, но круглое, и стоять на нём даже на двух ногах обычно было неудобно. Я поднял одну ногу, а потом закрыл глаза.

Я стоял и не качался.

— Андрей, слезь, — сказала Инна очень ровным голосом. — Слезь сейчас же. У тебя плечо.

— Плечо на перевязи, и я им ничего не делаю. Работают одни ноги.

Открыв глаза, я прошёл по бревну до конца и, развернувшись на пятке, вернулся. Держался я так, будто кто-то внутри поставил мне отвес, и отвес этот всё время показывал, куда и как сместиться, чтобы не упасть.

Навес стоял на стойках, а поверху шла жердь, к которой Стас привязывал скат. До неё было рукой подать, и с края бревна я шагнул на жердь, не хватаясь.

Сзади кто-то присвистнул.

Я оглянулся. У навеса стоял Леонид, а рядом с ним второй военный с охапкой дров в руках тоже смотрел на меня, задрав голову. Снизу, от ручья, смотрел Женя, и первый возле него так и стоял с канистрой.

— Парень, — сказал Леонид. — Ты чего там забыл?

— Проверяю, — сказал я с жерди.

— Что проверяешь? Как высоко падать?

— Как не падать.

Я прошёл по жерди от одной стойки до другой. Жердь была тоньше той, что в загоне, и под моим весом прогибалась, а я всё равно шёл по ней и даже не замедлялся. На середине остановился и, держа одну ногу на жерди, другой поболтал в воздухе.

Дима внизу смотрел, задрав голову, и восторг у него на лице сменился тревогой, а потом снова восторгом.

— Дядя Андрей, это вы от кошки? — спросил он. — Это от той кошки, которую вы съели?

— Похоже на то.

— А я тоже хочу кошку!

— Тебе нельзя, — сказал я.

— Почему?

— Потому что если ты так полезешь, мама меня с этой жерди снимет сама.

Леонид засмеялся. Смеялся он громко, откинув голову, и второй военный рядом с ним покосился на него с опаской.

— Циркач, — сказал Леонид, отсмеявшись. — Нашёл чем удивить, на заборе стоять. У нас во дворе пацаны и без кошки по заборам бегали. Толку-то в хозяйстве от этого, парень? Крышу крыть разве что.

— Толку мало, — согласился я. — Только это ведь от сырого солёного мяса, Леонид, огня оно не видело.

Он перестал смеяться и задумался.

— Если это от мяса, — снизу сказал Женя, — то я должен признать, что ты был прав, когда не уступил мне очередь. Я бы с этой жерди уже свалился, и Инне было бы что перевязывать.